Глупая верность, бездумная храбрость

У Чайльда всегда была дурная привычка. Правда, откровенно дурацкая и жалкая, он презирал ее в себе и ненавидел, мечтал выкорчевать и наконец обрести независимость, которой он так хвалился. Еще со времен Бездны в нем появился этот мерзкий изъян, это извращение свободного духа, что так парадоксально теснился в его сознании рядом с мечтой покорить мир и зажечься самой яркой звездой. Стоило ему восхититься и обрести кумира, как колени становились ватными и хотелось служить верной собакой. В Бездне Скирка изводила его до стертых до костей конечностей и отчаянных детских слез, она измывалась над его телом, ломала его, проводила эксперименты по жестокости схожие животным игрищам Дотторе, которого Чайльд узнал уже куда позже по взрослости, но искра безумия и жажды горела в его глазах вторя Скирке, от чего Тарталья нервно передергивал плечами и боялся моргнуть, лишь бы не вспомнить тот детский ужас, который вспыхивал в нем прежним пылом. Однако, Скирка стала для Тартальи той самой первой. Той, перед кем у него подгибались колени и голова послушно склонялась в подчинении, он осознавал свое положение, но ничего сделать не мог. Не мог сказать ей нет, не мог не вернуться, не мог попытаться сбежать без ее разрешения. Уже в юности он стал послушной собакой, а осознал это полноценно, когда стоял на одном колене перед Царицей, принимая все почести от звания Одиннадцатого Предвестника. Триумф в его груди горел ярким пламенем, он жаждал этого принятия своего нового кумира многие годы, когда зубами и когтями пробивал себе путь на вершину. В своем восхищенном безумии, наложенном на жажду битвы, он выкашивал целые батальоны, не позволяя себе отвлечься даже на семью, он видел перед собой только цель, возможность стоять рядом с величайшей Архонтнессой, о которой только слышал. Царица дала бы ему то, чего он так жаждал. Возможности, средства и, что куда более важно, возможность быть цепной собакой настолько высокого ранга, что ощущение собственной никчемности перестанет терзать его и наконец даст волю сердцу биться свободнее. Нет, Чайльд не был глупым, он осознавал, что из Предвестников пути обратно нет, разве что на два метра под землю, однако же такая служба стала для него самым близким подобием свободы. Царица давала ему власть, время, средства, лишь делай, что положено, и наслаждайся своим положением. Она давала возможность быть на расстоянии от нее и семьи, от того, что заставляло его ощущать себя безвольной псиной больше всех. Из двух зол Чайльд просто выбирал меньшую. Был лишь один вопрос. Только один. Почему, отправляясь на другой конец света, прочь от всех своих оков, Чайльд все равно умудрился найти новые. Третьим его хозяином стал Чжун Ли, он завоевал его даже быстрее, чем Царица. Он возбуждал чувства куда более глубокие, чем когда-либо могла Царица. А он ведь даже не старался. Он просто дышал и Чайльд был готов ловить легкими его выдохи, ловить глазами каждое движение статной фигуры, вслушиваться в каждое слово, коих у Чжун Ли было безмерно, но все до единого Тарталья впитывал в немом восхищении. Вот только у хозяев всегда была некоторая особенность, которую Чайльд до этого считал плюсом. Хозяева были для него недостижимы. *** Закатное солнце масляно растекалось по горизонту, заглядывая в распахнутые окна просторной квартиры, засвечивая звездами частички пыли в воздухе. Чайльд бездумно улыбнулся уголком губ, вглядываясь в приторно уютное окружение. У Чжун Ли всегда было как-то по особенному тепло и комфортно, несмотря на усеянные разномастным хламом какие только можно поверхности. Так забавно. В жизни Чжун Ли был столь педантичен во всем, его внешность неизменно имела при себе привычный лоск, он словно новенькая монета, только сошедшая со станка. До более…интимного их знакомства, Тарталья даже подумывал, что у мужчины даже макияж никогда не смазывается, настолько он был безупречен в любом положении и ситуации, вот только вся его педантичность кончалась на пороге квартиры, что больше походила на запасник какого-нибудь именитого лиюэйского музея. К счастью, это не особо мешало, Чжун Ли сполна компенсировал собой все недостатки своего необычного пристанища. Он вдыхал в свой дом жизнь так, что любой мог бы ощутить ее в каждом углу и в каждой незначительной вещице. В Чайльда он будто бы тоже в свое время вдохнул новую жизнь. Тонкие пальцы привычно зарылись в огненно-рыжие вихры, слегка царапая затылок ногтями, от чего Чайльд еле слышно ахнул, притираясь лбом к острому бедру. Чжун Ли по-хозяйски спустился ладонью на загривок, прижимая Предвестника к себе теснее, позволяя тому скользить губами по точеным мышцам собственного торса. Дай Чайльду волю, он проглотит мужчину целиком, только сам знал, что подавится. Стоит заметить, Чжун Ли позволял Тарталье непростительно много, он был отцом своей нации и отличным ее отражением, поэтому ему была присуща характерная лиюэйская манера в большинстве вещей быть излишне формальным, он ревностно охранял свои границы и во многом брал бразды контроля на себя. Не необходимость, но профессиональная деформация. Однако, у него также была привычка оставаться искренним и честным в своих чувствах с близкими — этому его еще тысячелетия назад научила Гуй Чжун, что перекроила его природную дикость и жесткость один раз и навсегда — поэтому с Чайльдом он зачастую отпускал себя, оставаясь ведомым. — Ах, неужели Вы вернулись к дурной привычке обливаться маслами после ванны, сяньшэн? — игриво протянул Предвестник, прикрывая глаза от дурманящего аромата полевых цветов, что парадоксально, Чжун Ли этот запах ужасно шел, делая его до безумия нежным и безопасным. Правда это исключительно личное, — дра-азнитесь. Стало быть, это были какие-то культурные или аристократические замашки, Чайльд от этого далек, но, если позволите, по его скромному мнению, Чжун Ли совершал порою излишне много лишних телодвижений в процессе заботы о своем теле. Внешность Бога не требовала особого ухода, ведь была до абсурдного безупречна, созданная по определенной прихоти, но Моракс свою оболочку любил. Он казался даже пугающе симметричным, словно его сотворил из мрамора какой-то именитый скульптор, хотя, когда речь заходит об Архонтах, ни в чем нельзя быть уверенным, может, так и было. И даже несмотря на это, мужчина ежедневно тратил на уход за собой целые часы, мерно обмывая тело в несколько заходов. Процесс мытья волос в некоторых моментах и вовсе отдавал фанатизмом, но еще бы жаловаться на роскошный шелк длинных прядей. Чайльд привычно скользнул ладонью по чужому торсу, не скрывая жадного удовольствия от касаний, и обвил крепкую талию. — Разве? — мужчина будто непонимающе выгнул бровь, позволяя мальчишке теснее жаться к своему телу и влажно вести языком по четкому росчерку косой мышцы, — А я полагал, тебе пришелся по вкусу этот аромат. Так и быть я могу и не-, — Тарталья снизу протестующе шикнул, ощутимо прикусывая ровное полотно кожи, и Чжун Ли еле слышно ахнул, запрокидывая голову. Книга плавно выскользнула из длинных пальцев Архонта, в мгновение забытая в зарождающейся страсти, а освободившуюся руку тут же перехватил Тарталья, направляя себе за спину в немой просьбе обласкать широкие плечи. И разве Чжун Ли имел желание или волю отказаться? Ладонь скользнула по крепким литым мышцам невесомо, подобно легким касаниям пера, мужчина всегда был исключительно нежен и спокоен, он давал то самое искреннее и глубинное, чего Тарталья так желал и жадно принимал. От страха потерять все это неприятно ныло в груди, Чайльд никогда не страдал проблемами с самооценкой, он знал, чего стоит, беззастенчиво демонстрировал множество собственных достоинств, искренне довольствуясь собой, но также он был с собой исключительно честен. Его стиль жизни был далеко за рамками нормального, даже понятие серой морали от его рук растекалось и плавно перетекало в однозначное зло, безвозвратно захватившее его жизнь, поэтому любви подобные ему люди не заслуживали. Особенно такой, какую дарил Чжун Ли. Стоило его светлому образу возникнуть где-то на периферии сознания, как на душе в мгновение становилось легче, так горячо и приятно, как бывало лишь в окружении родных, когда чувство ностальгии предательски заставляло ощущать себя безопасно и спокойно в доме детства. Как отказать себе в восхищении мужчиной, что вызывал подобные чувства одним лишь своим присутствием, улыбкой тонких губ можно было довести до приятной нервной дрожи по всему телу. И это только улыбкой. Когда Тарталья впадал в раж и безумие битвы, его разум отлетал куда-то на границы сознания, оставляя тело работать лишь на адреналине и чистой, до глупого откровенной, жажде азарта, в такие моменты Чайльд мог забыть собственное имя, но открытый, до невозможного прекрасный взгляд золотых глаз — никогда. Разве мог он позволить себе подобное расточительство? Как великолепны были у Чжун Ли глаза…любое произведение человеческого искусства скромно меркло на фоне золотых всполохов в его радужках, даже без божественного проявления его глаза выделялись каким-то особым сиянием, душа самого Аякса была глубоко влюблена в их свет. Такой, какого он никогда не заслуживал. Чжун Ли учил любить себя и любил в ответ со всей возможной честностью, он никогда не закрывался, не давал повода сомневаться в своих чувствах, он приучал Чайльда верить себе и позволять проявлять нежную уязвимость своей души. Он был первым хозяином, который выбрал подобный путь. Первым хозяином, с которым Тарталья порою забывал свое место и ощущал себя будто бы равным, будто бы мужчина мог любить его безвозмездно и полностью просто за то, что Чайльд просто дышал. Подобное принятие казалось несбыточной мечтой, в которую так страшно было поверить. Но Чайльд…сам Аякс неизменно верил. — Задумался о чем-то? — голос Чжун Ли был богатым, глубоким и абсолютно успокаивающим, мальчишка рассеянно потерялся в нем на минутку, хотя зачастую пропадал там часами, заслушиваясь монологами, — ты прервался. В глазах Чжун Ли не было и толики раздражения или осуждения, лишь безграничное море принятия. Чайльд так его боялся, но уходить было бы слишком поздно и глупо. Поздно, потому что он уже пошел на этот риск, продлил контракт с Северным банком на неопределенный срок, крепко связывая себя с южной гаванью и ее неизменным хозяином, что пропитывал собой каждый уголок и не давал шанса хоть на мгновение забыть о себе. Глупо, потому что лучшим решением в данной ситуации было впитывать в себя все, что позволено, пока Чжун Ли не утомится. Уйдя раньше, Чайльд бы ничего не выиграл, а оставшись, мог бы приобрести так невообразимо много. Даже находясь до неприличного близко к чужому телу, Чайльд не желал переходить грань невинной ласки. Безусловно, Чжун Ли возбуждал, он был столь великолепен и горяч, что не было во всех известных Тарталье языках слов для описания его величия и уникальности, тонкая ткань шелкового халата скрывала ровным счетом ничего, но даже так, с мужчиной хотелось просто быть. Было в этом что-то…особенное, до боли личное и куда более интимное, чем секс. — Как же Вы меня балуете, сяньшэн, мне казалось, в Ли Юэ не ценится такое бесстыдство и жестокость, — длинные пальцы мужчины плавно поднялись до загривка и мягко оцарапали нежную кожу, Чайльд только послушно подставился и уложил голову на изгиб крепкого бедра, рассеянно скользя глазами по роскоши богатых тканей. Чжун Ли всегда знал больше, чем говорил, но не в его правилах было лезть в жизни смертных, даже если те принадлежали лично ему во всех смыслах этого значения. Очевидно, понять Чайльда для существа столь долгоживущего и опытного не составляло большого труда, тот довольно легко читался, хоть и упорно пытался прятаться в себе поглубже. Он был слишком уж искренний и открытый для своего же блага, но ему повезло упасть в руки не кому попало, Чжун Ли в первую очередь оставался Мораксом, даже если в бессрочном отпуске, а Моракс оставался драконом. Личину ты сменить можешь, а драконья сущность останется с тобой навсегда, лучше всего на свете мужчина умел беречь близкие сердцу вещи, что избирательно выхватывал из реки текущих лет. Пусть Чайльд борется с собой, бесконечно копается в вихрах собственных мыслей и чувств, путается, ошибается, в итоге он превозможет над собой и повзрослеет, Чжун Ли не собирался его торопить, не смог бы поступить так жестоко. Просто теперь мальчишка с далекого севера принадлежал ему, а свои вещи Моракс ревностно охранял, запутанный разум Аякса всецело находился в его цепких когтях и будет он там надежно и вечно защищен. Пока что Тарталья этого не осознавал, считал себя недостойным и неравным, но была простая истина, они с Чжун Ли до боли похожи. По юности Моракс был безумен, безмерно агрессивен, беспричинно жесток. Драконья сущность вилась в нем тугими жгутами, давила на разум и выливалась на волю высокомерием, язвительностью и отвращению ко всему смертному и беспомощному перед лицом божественной силы. Каменные копья падали на богов с той же периодичностью, что и на невинные людские поселения, которым не посчастливилось попасться на глаза чужому безумию. В крови Моракс был ни то что по локоть, он мог в нее окунуться с головой, да так основательно, с запасом, он беззастенчиво упивался собственной силой и не позволял никому себя коснуться, никто не был достоин Гео Архонта. Потом в его жизни появилась Гуй Чжун, она была настолько слабой, что Мораксу хватило бы ленивого взмаха руки, чтобы убить ее, но ее сила духа превосходила его безмерно. Она единолично поставила того, кто осмеливался мерить на себя звание Бога Войны, на колени, заставила ощущать свою ничтожность и слабость от одиночества, она перекроила его, словно несмышленого ребенка. В ее заботливых руках в свое время родился и возмужал Чжун Ли, что влюбился в свою страну, влюбился в свой народ и культуру, на ее ласке он вырос, как личность, научился справедливости и честности, избавился от давящего одиночества и приручил дракона в себе раз и навсегда. Именно этого Чжун Ли желал своему молодому любовнику — долгожданного спокойствия и мира с собственным разумом. Не было подарка дороже и ценнее, чем это, но и не было задачи труднее. Он поможет Чайльду с этим и откроет все то, что когда-то открыла в нем Гуй Чжун, мужчина не желал привязывать к себе свободолюбивую душу Аякса, зависимость убила бы на корню яркую личность, он хотел открыть в ней новое начало. И если в итоге Предвестник будет по собственному желанию возвращаться в руки Чжун Ли с тем же рвением, что в родной душе дом, — это станет приятным дополнением начальной цели. Архонт будет уважать любой его выбор. — Аякс, — голубые глаза заинтересованно показались из-под растрепанной рыжей челки и Чжун Ли, уложив ладонь на подставленную щеку, осторожно очертил нижнее веко большим пальцем. Чайльд презабавно фыркнул, но не отстранился, — чаю не желаешь? Я сделаю твой любимый. — Неужели с лимоном и сахаром? — Туше, я не позволю подобных извращений в собственном доме, — мужчина поморщился, будто представил что-то противное, — видят Архонты, я подумаю, как издать указ, запрещающий подобные вещи в границах Ли Юэ. — Знаете, от Вас эта фраза звучит особенно интересно… — бегло усмехнувшись, Чайльд поднялся на руках, слез с чужого тела и с явным удовольствием потянулся, хрустя позвонками, — ладно уж, соглашусь на любое другое произведение Ваших рук, все равно мне вредно долго пролеживать на одном месте, еще скисну. Вообще, в повседневной жизни Тарталья терпеть не мог формальности, его высокий статус позволял не мучить себя ими и выезжать на голом обаянии на пополам со страхом перед своей не скромной персоной. Однако, Чжун Ли был слегка другим случаем. Изначально. С их первой встречи Чайльд подсознательно боялся быть с ним особенно резким, обращение на Вы будто казалось до смешного очевидно с таким человеком, как Чжун Ли, стыдно было даже подумать, что с ним можно говорить как-то менее, чем уважительно. Даже после сближения Тарталья не отказал себе в этой привычке, хоть и надобность отпала. В этом было что-то…особенное, он не любил формальности, но с Чжун Ли он выбрал это сам, как и самого Чжун Ли он выбрал сам. Это казалось ему очень правильным, чем-то более личным, чем простые приличия, будто он мог позволить сделать что-то обыденное, но приятное, как-то выделить мужчину из массы и уважить, как никого другого. Рядом с ним он ощущал себя глупцом и несмышленым мальчишкой, Чжун Ли казался бесконечно далеким и недостижимым, вызывал искреннее юношеское восхищение, поэтому Чайльд желал сохранить это чувство подольше. — У тебя вся жизнь впереди, чтобы наработаться, — неспешно огладив крепкое бедро, Чжун Ли наклонился к бледной шее и прижался к ней сухими губами, — позволь себе расслабиться хотя бы со мной. Чайльд ощутимо вздрогнул и нелепо повел плечами, смущаясь собственного удовольствия. Что за черт, он уже много лет не девственник, в близости он был человеком искушенным, но рдел рядом с Чжун Ли, как первый раз, причем из-за каких-то абсолютно глупых невинных вещей. — Ладно-ладно! Прогоним по чашечке и еще полежим, раз Вам так угодно, — видимо, Чайльд не выдержал позора от своего предательского смущения, он слетел с постели так быстро, что Чжун Ли и моргнуть не успел, только мягко улыбнулся. Такой юный и взбалмошный…жизнь с Аяксом обещала быть сложной, оставалось лишь надеяться, что в то же время и долгой. *** Да, хозяева были для Чайльда недостижимы. Однако, в последнем случае это казалось лишь ему. Аяксу удалось дотянуться до собственной звезды, и, что было ему свойственно, обычной он не обошелся, дорвался до самой яркой и важной на небосводе, и, в попытке преклонить перед ней колено, случайно присвоил себе раз и навсегда.