Песочные часы

      Мальчики блуждали по бесконечному и обесцвеченному пространству дверей. Кому-то это зрелище могло показаться тоскливым, или пугающим, или даже вводящим в сумасшествие — этим дверям не было конца и края. Но не им: парни весело переговаривались, шутили, заглядывали за двери и любопытствовали, и этим, сами не зная того, спасали друг друга от безумия. На их лицах не было и следа растерянности, хотя они и совсем не понимали, как выбраться из ловушки. В компании друг друга они находили спасение и чувствовали себя не одинокими.       Пока Джоске заглядывал в одну из дверей, за которой он увидел стыдный момент из восьмого класса в мужской раздевалке, чтобы тут же захлопнуть её (желательно навсегда), Окуясу вдруг задержался у другой, за которую они уже заглядывали. Там не было ничего интересного — это был всего лишь их первый поход к Тонио. Джоске, обернувшись к другу, поднял бровь. Окуясу удивительно задумчиво глядел не столько в ресторан, сколько куда-то внутрь себя — он по-учёному сложил руки на груди и стал топать мыском ботинка. Джоске подошел ближе. — Ты чего застыл? — спросил он, наклонившись к слишком уж загадочному лицу Окуясу. Тот, однако же, сразу отмер. — Да так, ничего, — он покачал головой и повернулся к Джоске. — Просто думаю. Джоске озадаченно вскинул брови. — Я бы предложил пенни за мысль, но мы в Японии. У меня нет пенни, — он чуть толкнул Ниджимуру в плечо, — давай колись.       Окуясу вздохнул так глубоко, словно он разгадывал какую-то важную тайну мировой науки. — Да я вот тут думал, — он кивнул в сторону раскрытой двери ресторанчика, — мы вот с тобой сходили к Тонио, и было круто и весело, я чуть кишечник не выплюнул и всё такое, но…       Он замолк в раздумье, и Джоске взмахнул рукой, прося продолжить. — Но как-то это всё странно, — вновь заговорил Окуясу, почесывая подбородок. — Я имею в виду, Тонио потом еще приходил на наш веселый кружок по поиску Киры, а больше и не появлялся. Совсем. Был — и нет его. И вот если бы наша жизнь была, например, комиксом или даже мангой, это была бы самая скучная глава. Я бы даже не понимал, зачем она вообще нужна. Ну то есть на сюжет она бы не повлияла вообще, строение эпизода было бы глупое, просто филлер. Никак не развивает персонажей, и диалоги скучные. Боёвки совсем нет. Понимаешь меня?       Он вопросительно посмотрел на разинувшего рот Джоске, и тот несколько секунд подумал, широко раскрыв глаза с таким видом, будто Окуясу только что доказал теорему. Протянул длинное «а-а-а» и закивал: — Нет. Чего?       Окуясу закатил глаза и разочарованно махнул на него рукой, сразу по-обычному сгорбившись, и его лицо вернуло свой беззаботный вид. Он толкнул Джоске локтем и повлёк за собой. — Ладно, забудь. Чушь какая-то в голову пришла, — повседневно бросил он подозрительно глядящему ему вслед Джоске.       Они еще какое-то время ходили молча. Их хватило совсем ненадолго, чтобы не начинать новую дружескую перепалку. Джоске его таки догнал и слегка толкнул плечом. — Ну и бред ты иногда несёшь, конечно, Окуясу, — беззлобно кинул он, но Оку вскинул брови. — Вот тебе нате, оскорбления ни с того ни с сего! — фыркнул он, сложив руки на груди в шутливой обиде. — Что я, размышлять не имею права? А как гении, по-твоему, рождаются? Они думают не как все. — Если секрет в этом, то ты уже должен был стать Моцартом нашего века, — ухмыльнулся Джоске, сунув руки в карманы.       Окуясу не сразу понял, что его только что снова по-дружески обозвали, а когда допёр, тут же стукнул Джоске локтем прямо в то же место, куда бил его утром. — Ты не даёшь моей гениальности развиваться! — парень забавно надул губы, и Джоске даже не мог понять, всерьёз Оку обижается или просто подыгрывает ему в их собственном спектакле. — Это контроль. Нет, это насилие! — Ты снова это откуда-то вычитал? Где ты всё это берёшь вообще? Ты начинаешь меня пугать. — А ты начинаешь меня раздражать!       Так они снова без всякой причины начали бороться, и было в этом что-то уютное, нечто родное, что помогало прийти в себя и не опускать нос. Они колотили друг друга, щипались и толкались под общий смех; оба вспотели и покраснели. В какой-то момент они не удержались на ногах и покатились кубарем, ударившись о дверной проем. Это была старая, обветшалая деревянная дверь, словом — входная дверь в дом Окуясу, которую он так и не заменил. Окуясу посчастливилось покатиться поперек входа, а вот Джоске не повезло ввалиться прямо в проход (благо дверь открывалась вовнутрь). Он упал на четвереньки и ударился головой об пол, уязвленно шипя и потирая тут же покрасневший лоб. Воздух вокруг него тут же переменился, и хотя он не сразу осознал, что именно произошло, это тонкое изменение запаха он приметил сразу. Пахло плесенью. Хигашиката, сощурившись, поднял глаза. Позади него стал вставать на ноги Окуясу, кряхтя и жалуясь: — Это всё ты, первый начал задираться, вот и не ной, что больно…       Джоске не ныл, он вообще ничего не говорил, и Окуясу тоже замер и тут же замолк. Они открыли дверь к нему в дом, в кухню-гостиную. Джоске там был, и был не единожды. Но только вот нечто в атмосфере, в воздухе и освещении заставило его молчать и осматриваться так, будто он видел комнату впервые. Было темно, тускло, спёрто. Мальчик с трудом сглотнул, в горле запершило. Он не видел Окуясу, но слышал, как тот тяжело, даже испуганно вздыхает. На плечо Джоске легла взмокшая от драки рука и стала тянуть его вверх. — Пойдем отсюда, давай, — в спешке начал тараторить Окуясу, проглатывая слова и до боли сжимая руку Джоске. — Вставай, давай выйдем.       Джоске сам не мог до конца сказать, что именно в окружении как бы говорило ему остаться и посмотреть, но Окуясу становился всё настойчивее и взволнованнее. Торопливость в его голосе перетекла в отчаяние, мольбу и агрессию. — Пожалуйста, Джоске, идём, — ему удалось поднять друга на ноги, но тот не мог оторвать от комнаты глаз и не смотрел на него. — Я не хочу сюда, не смотри. Пошли, Джоске, ну…       Повернись Джоске к нему, он увидел бы в его глазах панику, но он не поворачивался. И стоило Оку потащить его к выходу, как воспоминание начало проигрываться. Будто сам воздух пришел в движение — Джоске заметил, как у его лица пролетела пыль. Темная комната в зеленоватых грязных цветах ожила на его глазах, и Оку, только что державший его за предплечье, вдруг оступился и отпустил его. Всё кругом зажужжало.

***

      За окном бушевала гроза — молнии бурили землю, разрезали небо яркими вспышками и оглушали громом. Дождя не было, сухой воздух сковывал горло. Луна лишь изредко выглядывала из-за ватных тёмных туч, поднимался ветер. Внутри дома пахло чем-то жареным и сыростью, чем-то несвежим и затхлым — тёмно-зелёными пятнами грибка по углам стен под потолком, словно недавно починенные окна совсем не открывали и не проветривали помещение. Несколько лампочек пыльной люстры слабо освещали кухню, две штуки не горели вовсе. Из подвала доносился стук работающей стиральной машины, а на кухне шумно жужжал холодильник. На плите что-то жарилось и шипело, плескалось каплями жира и фыркало из сковороды. Начинал закипать чайник. Из крана мерно капала вода. Кап-кап. За кухонным столом, который был завален старыми учебниками и заляпанными маслом тетрадями, сидел Окуясу в домашней одежде — тоже явно несвежей, в пятнах, растянутой — и перебирал в руках хрустящие смятые бумажки. Он внимательно рассматривал эти бумаги, иногда прищуривался и хмурился, переводил глаза с одной на другую. Документы наверняка отвлекли его от учёбы, которую пришлось отложить. Окуясу вдруг откинул бумаги от себя и уронил голову на руки, вымотанно застонав. Затем он внезапно о чём-то вспомнил, вскинул голову и подскочил на месте, чтобы подбежать к плите, на которой что-то, кажется, начинало подгорать — запахло горьким.       Джоске в это время успел прочесть текст на бумагах, что теперь лежали вверх ногами: «Уведомление о задолженности за электроэнергию» значилось во введении, и Джоске поморщился. Окуясу из воспоминания тем временем что-то активно переворачивал лопаткой в сковороде, прежде чем в комнате раздалась звонкая трель — зазвонил домашний телефон. Окуясу подбежал к дальней стене, взял трубку и приложил к уху. — Ниджимура Окуясу слушает, — начал он, и Джоске еле-еле смог услышать ответ с того конца. — Ваша задолженность составляет 12 800 иен за июль… — только и услышал он, так как оператор, кажется, повысил тон, и Окуясу с трубкой в руке стукнул лбом о стену. — Да, я знаю, знаю, завтра. Всё завтра, — вымученно произнёс он и, не дождавшись ответа, повесил со щелчком трубку.       По-видимому, этот звонок был не первым. Чайник стал шуметь еще громче, готовясь закипеть. Из крана всё ещё капала вода. Кап-кап. Кап-кап. Раздался скрежет, и из-за угла показалось зелёное тело отца семейства Ниджимур. Завидев его, Окуясу закрыл глаза и вытер взмокший лоб ладонью. — Не сейчас, пап, ладно? — попросил он, на что его отец только замычал, но всё равно вразвалочку зашёл на кухню.       Окуясу подошёл к крану, открыл его, закрыл, но вода продолжала течь — не сильно, но раздражающе, она стучала по металлической раковине и издавала противный шум. Окуясу еще раз открыл и закрыл кран, но на сей раз сильнее, однако снова безуспешно — вода продолжала капать. Кап-кап. За окном разразилась молния, осветив комнату белой вспышкой, за молнией раздался гром.       Окуясу вернулся за стол и вновь взял в руки счета. Только он присел на край стула, как к нему подошёл отец и, простонав что-то, дёрнул его за ткань штанины на бедре. — Пап, пожалуйста, не сейчас, прошу тебя, — снова заговорил Окуясу, голос его будто бы охрип. Он посмотрел на отца, который продолжал тянуть его за штаны, и, возможно, чуть грубее, чем стоило бы, одёрнул его руку. — Минуту одну подожди, ладно?       Мансаку продолжал что-то постанывать, но всё-таки завалился рядом с ним на пол, придерживаясь рукой за деревянную ножку стула. В подвале сильнее загремела стиральная машина, причем с таким грохотом, что Окуясу даже поднял взгляд со счетов — создавалось ощущение, будто машинка должна вот-вот сломаться, однако через несколько мгновений она успокоилась, и Окуясу облегченно выдохнул. Однако сразу после этого раздался еще один звонок — трещал телефон. — Четвёртый за неделю, им что, делать нечего?       Он говорил сам с собой, а может, надеялся, что отец услышит и поймет его, но тот мычал и мычал. Кран тёк, машинка вновь жужжала — кап-кап, нервозный крик барабана. Холодильник шумел, стонал, будто раненый зверь, тянул и завывал. Это давило Окуясу на нервы. Он стучал пальцами по столу, с ненавистью посматривая на телефон, который только-только замолк, выдохшись. Кажется, с вытяжки капнула на сковородку вода — масло угрожающе зашипело, забрызгало. Окуясу топал пяткой по полу. Отец что-то простонал. — Знаю я, знаю, скоро будем есть. Почти готово.       Окуясу уронил голову на руки. Голова гудела. Уши заложило. Кап-кап. Сковородка фыркала, машинка надломленно ворчала. Отец неровно стучал по ножке стула. — Сейчас-сейчас, говорю же, — голос Окуясу становился всё более хриплым.       Лампочка над ним стала мигать. Раз-два — свет есть. Раз-два — света нет. Окуясу до боли кусает губы. Отец издает высокий, смазанный звук и шлёпает ладонью сыну по лодыжке. Замолчи. За окном гремит. Машинка вновь разгоняется, а холодильник истощённо воет. Отец мычит. Кап-кап. — Подожди, прошу тебя…       Голос Оку дрожит, в горле першит. Замолчи. Его рука трясется от напряжения. За окном белеет, молния освещает помещение. Кап-кап, кап-кап. Отец стонет громче. Машинка стучит по полу, пытается вырваться. Оку сжимает кулак. Больно. Кап-кап. Отец тянется к нему. Его глаза влажные. Окуясу поворачивает голову. Раздается гром. Прямо в комнате. Окуясу вскакивает на ноги. Замолчи, замолчи, замолчи!.. Глаза красные. — Я сказал тебе!       Комнату оглушает влажный хлопок. Тишина. Всё словно замирает. Машинка стихает. Становится тише. Начинает пищать — она закончила стирку. Гром разносится по комнате и замолкает. Холодильник успокаивается. Сковородка больше не шкварчит — всё выгорело, только тянет дымом. Отец сидит, согнувшись. На его щеке плавно заживает след от пощёчины.       Окуясу стоит, сгорбившись, сжав кулаки, и быстро дышит. Он смотрит на отца широко раскрытыми глазами. Смотрит на свою руку. Снова на отца. Начинает дышать реже, но глубже и оборваннее. Прижимает ладонь к груди и падает на колени перед отцом. Его губы трясутся. — Пап, я…       Он протягивает к нему руку, но тут же отводит и прижимает обратно к груди. Отец всё так же мычит, не похоже, что он ранен. Но он смотрит на сына как-то иначе. Или Окуясу так только кажется. Окуясу с трудом глотает слюну, кадык судорожно идет вверх-вниз. Он закрывает лицо ладонью и только смотрит ошарашенно вокруг себя. Сердце его ходит ходуном. Его трясет. — Пап, прости. Я не хотел, я же… — он не может продолжить, давится слезами и до боли кусает большой палец. — Папа, я не хотел, правда.       Его плечи дрожат, слезы обжигают щеки. Он горбится еще сильнее от всхлипов, которые не может сдерживать. Всё-таки протягивает к отцу руки, хватает его склизкую ладонь и крепко сжимает. Лбом припадает к своим рукам. — Прости, пожалуйста, прости меня… — он рыдает, не может дышать, — я не такой. Не такой!..       Отец что-то мычит, но как-то мягче. Тянется к нему свободной рукой. Окуясу стыдно смотреть ему в глаза. Он плачет и надрывается. — Я не такой, как он. Не такой, пап, — ладонь отца выскальзывает из его рук, Окуясу падает ладонями на пол, он сгибается на коленях, — я не Кейчо, я не как он…       Позади него капает кран. Кап-кап. Пищит машинка. Мерно жужжит холодильник и мигает свет. Отец что-то мычит. — Я не как он…

***

      У Джоске колотилось сердце. Глаза его высохли, покраснели. Он смотрел на это так, будто залез в чужое нижнее бельё и не мог при этом пошевелиться. Из ступора его снова выдернула рука Окуясу. Ниджимура с силой, не жалея его, тянул парня на выход, не глядя в его сторону. Когда дверь в воспоминание захлопнулась, он с силой оттолкнул Джоске от себя и вдруг как-то весь сгорбился, сжал кулаки по швам. Он не смотрел на друга, но Джоске видел, как Окуясу сжимает челюсть, как играют желваки. Окуясу тяжело дышал от того, как в нём закипал тихий гнев. Это пугало Джоске ещё сильнее, потому что обычный Окуясу был совершенно открыт в своих чувствах и никогда не прятал эмоции — если он злился, то махал руками и кричал, грозился смести всех вокруг и не скрывал злобы. Сейчас всё тело Ниджимуры было натянуто как струна. Хигашиката никогда раньше его не боялся. Он и сейчас не думал, что Окуясу полезет к нему с кулаками. Джоске было страшно от того, что сам он только что сделал и как это повлияет на его друга. — Оку, я… — зашептал Джоске испуганно, сведя брови, но Окуясу шумно выдохнул, точно бык. — Я же просил тебя.       Он произнёс это так тихо, и оттого так серьёзно и ужасающе, что у Джоске по вискам и рукам поползли мурашки. Ниджимура всё-таки поднял на него глаза, полные не столько ярости, сколько разочарования. Словно Джоске его предал. Хигашиката с трудом сглотнул. — Окуясу… — Я просил тебя выйти, — вновь перебил его Окуясу, он явно не хотел его более слушать. — Почему тебе вечно нужно всё знать? Почему ты не мог просто меня послушать?       Он не кричал, но Джоске предпочёл бы, чтобы тот прикрикнул. Толкнул его. Ударил. Джоске заслужил. А Окуясу вместо этого скрипел зубами и выглядел так, словно был готов разрыдаться от злости и обиды. Ниджимура отвёл затуманенные разочарованием глаза. — Почему ты никогда меня не слушаешь…       Это даже не было вопросом. У Окуясу дрожали губы. Кулаки. Он сам весь будто подрагивал. У Джоске сердце кровью обливалось от вида его вечно беззаботного и энергичного друга таким разбитым. Тяжелее всего было понимать, что он сам тому виной. Окуясу не хотел всё это вспоминать. — Оку, прости меня. Прости меня, прошу тебя, — Джоске сделал шаг ближе, но Окуясу тут же напрягся, и Хигашиката замер, пытаясь подобрать слова. — Я виноват, я так перед тобой виноват, Окуясу, но это… — Он указал рукой в сторону двери, чтобы Ниджимура проследил за его жестом. — Это не твоя вина. Это всё не твоя вина… — Да что ты знаешь? — буркнул Окуясу, потупив взгляд в пол, всё ещё ужасно сердитый. — Хотя, ты же видел. Чья это ещё может быть вина? — Окуясу, у тебя просто сдали нервы, — взмолился жалостливо Джоске, всё-таки подойдя к другу вплотную. — Ты не виноват, ты этого не хотел. — Откуда ты знаешь?       Окуясу резко поднял на него потемневшие глаза, и Джоске проглотил вздох. Но ему не нужно было долго думать, чтобы ответить. — Потому что я знаю тебя, — мягко, тихо произнёс он, наклонив к нему голову. — Потому что я твой лучший друг. Оку, да будь я на твоём месте, я бы тоже не выдержал. Никто бы не выдержал, это ведь просто ад, это же…       Слишком много. Много для шестнадцатилетнего подростка, для ребёнка, который обязан нести всё на своих плечах. Слишком страшно для того, кто никогда и ни на что не жалуется. Джоске всего этого не видел и не замечал. Может, не хотел замечать в своей любящей, благополучной семье. Окуясу только отстранённо покачал головой, без веры, сломленно. — Да ну тебя, — негромко гаркнул он, но Джоске вдруг схватил его за предплечья. — Оку, я серьёзно. Ты не виноват, ты только устал.       Ниджимура его будто не слышал. Смотрел куда-то в пол, глубоко внутрь себя. Хмурился. — Я ещё ребёнком видел, как брат его бил, — забормотал он низко себе под нос, будто и не для Джоске. — Всегда плакал, умолял Кейчо остановиться. Думал, у брата нет сердца. Оказывается, и у меня его нет.       Джоске замотал головой, крепче перехватил руки Оку. — Это неправда, ты себя-то слышишь? Оку, ты ведь… — Джоске судорожно осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, как его переубедить. — Ты ведь самый добрый человек из всех, кого я знаю. Тебя люди всегда боялись, потому что слепые, а ты всё равно вырос таким… Искренним. Самым искренним. Оку, у тебя такое большое сердце…       Оку от стыда и злости не мог смотреть на Джоске, но тот всё равно видел, как трясётся его нижняя губа. Как меняется его лицо. Как Оку словно не хочет ему верить, но что-то внутри него рвётся. Он с надрывом втянул в грудь воздух, лицо исказила боль. — Я чувствовал себя таким подонком, Джоске… — прошептал он хрипло, и Джоске тяжело выдохнул.       Он подался вперёд и обнял его. Обхватил крепко, будто не контролируя себя. Именно это сделал бы Оку, будь он на его месте, — Джоске не сомневался. Он прижал его к себе за спину, уткнулся носом в ткань пиджака. Оку какое-то время не двигался, только шумно дышал, грудь его вздымалась от хрипов. Он всё пытался отвернуться от Джоске, как можно дальше вытянуть шею. Но руки его сами собой поднялись, легли Хигашикате на лопатки. — Ты не виноват, — произнёс Джоске тихо, ощущая, как дрожь проходит у его друга по телу. — Никто тебя не винит. И сам ты себя не вини.       Окуясу прикусил губу и всё-таки прижал голову Джоске к плечу. Закивал, сжал пальцы на его спине. Они стояли так неизвестно сколько, дышали, успокаивались. Окуясу трясся, злился, но не плакал. Только судорожно сжимал пиджак Джоске. А тот просто стоял. Дышал. Ждал. В груди будто что-то перегорело. Он не знал, что с этим делать. Он столько времени не замечал проблем Окуясу. Не думал о них. Оку выглядел весёлым, всегда справлялся. Джоске ненавидел себя за это. За то, что не разглядел. И обещал себе всё исправить. Сделать всё, что было в его силах, чтобы это больше никогда не повторилось.

***

      Прошло совсем немного времени, буквально несколько минут, и Оку стал приходить в себя. Он всегда был таким. Ему не нужны были часы поглаживаний по головке. Только что он плакал, бился в истерике и крушил, и вот — на его лице ни тени слёз, только улыбка и морщинки вокруг глаз. И это не было наигранностью, не было лицемерием, это был Окуясу. Лёгкий, честный в своих эмоциях. Невероятный.       Отлипнув от Джоске, он похлопал себя по щекам, пару раз зачем-то щёлкнул костяшками и потянул шею для бодрости. По выражению его лица нельзя было сказать, что только что Оку сдерживал слёзы. С наглой ухмылкой он стал осматриваться вокруг себя, заговорщически потирая руки друг о друга. — Ну-ка, теперь моя очередь. Поищем твоё самое стыдное воспоминание. Джоске нервозно усмехнулся, но по его шее побежали мурашки. И от этой резкой, но совершенно естественной для Ниджимуры перемены настроения, и от затеи его маленькой мести. Окуясу, однако, будто его и не замечал — он уже наматывал круги туда-сюда, заглядывая в разные двери, и у Джоске каждый раз замирало сердце. Он будто наблюдал за ребёнком, который грозился напакостить. Но по лицу Ниджимуры он быстро понял, что пакостить тот собрался на полном серьёзе. — Может, что-то из детства? Может, и над тобой тоже девчонки в младшей школе издевались? — улыбнулся хитро Окуясу, заглянув за очередную дверь, и Джоске недоумевающе нахмурился. — Что значит «тоже»? Окуясу вдруг подавился и, почесав затылок, красный, отвернулся от Джоске. — Неважно.       Он продолжил приоткрывать двери, иногда начиная по-детски хихикать под напряжённым взглядом Хигашикаты. Джоске понял, что Оку не шутит. У него, как и у любого человека, в особенности подростка, были вагон и маленькая тележка воспоминаний, которые самому-то вспоминать не хотелось, не то что показывать другому. Джоске был уверен, что совсем личные воспоминания, например его приватное времяпрепровождение в спальне, Окуясу смотреть не будет. Или, по крайней мере, пытался себя в этом убедить. Джоске стоял натянутый, точно струна, перебирая в голове варианты, которые Окуясу точно видеть не стоит, в любой момент готовый кинуться и запереть вход.       Окуясу вдруг нагло хмыкнул, оглянувшись на друга через плечо. — Я нашёл воспоминание, где ты в пятом классе не смог минус три на три поделить, — протянул с вызовом он, и Джоске согласно закивал. Не худший вариант. — Отличный выбор, очень стыдно, пошли туда, — предложил Джоске и уже пошёл было к двери, чтобы подтолкнуть Окуясу внутрь, как тот фыркнул, надул губы и закрыл перед ним дверь. — Мы с тобой не вчера познакомились — не прокатит. Ищем дальше.       Джоске тяжело и устало вздохнул — сердце его билось очень скоро, ладони потели. Он стоял, сжавшись, и беспомощно наблюдал за тем, как Окуясу бегает из стороны в сторону. Обхватив себя руками, Хигашиката прислонился спиной к проёму ближайшей двери и с мучительным стоном откинул голову назад. — А вот тут ты учительницу мамой назвал, я помню, — захихикал злобно Окуясу, бросив быстрый взгляд на Джоске, и тот, уже привыкший, устало кивнул. — Сейчас сгорю от стыда. Пойдём смотреть? — спросил он безэмоционально, ожидая отрицательный ответ и, получив его, снова стукнулся головой о проём.       Пока Окуясу щёлкал дверными ручками, Джоске, уже вымученный ожиданием, повернулся, чтобы взглянуть на дверь, к которой прислонился. От наскучившего бездействия он без какой-либо охоты приоткрыл её и заглянул одним глазком внутрь. Стоило ему осознать, что его ждало за дверью, он чуть не подавился воздухом. Веки его распахнулись, он крепко сжал кулак на ручке. Сердце его не могло биться чаще. «Он не должен зайти, — думал он, — не должен». Прерывисто дыша, Джоске медленно отошёл и прикрыл дверь так тихо, как только мог, неспешно обернувшись для того, чтобы встретиться с мнительным взглядом Окуясу и его поднятой бровью.       Хигашиката подскочил на месте от испуга. Окуясу стоял в паре метров и смотрел на него с подозрением. Ниджимура медленно поднял указательный палец. — А там что?       Джоске с трудом сглотнул слюну, взбудораженный, растерянный. Не владея собой, он упал спиной на дверь. — Ничего. Просто будни.       Окуясу сильнее выгнул бровь. Джоске нервно осклабился. — Правда, ничего. Там так… Рутина, всё такое.       Ниджимура посмотрел на него в течение нескольких мгновений и, уверенно ухмыльнувшись, зашагал по направлению к другу. Джоске выставил перед собой в отчаянии руки. — Не ходи, не надо… — он вдруг запнулся, его мозг стал работать быстрее, но в стрессе в голове всё перемешалось; он попробовал Окуясу обмануть: — В плане… Ну, если хочешь, то заходи, там ведь ничего такого.       Окуясу застыл и уставился на него, захлопав ресницами. Он явно раздумывал над чем-то. Затем лицо его прямо на глазах изменилось, он теперь смотрелся утомлённым. Парень сложил на груди руки. — Ты что, совсем за дурака меня держишь?       Джоске не успел ответить, потому что Окуясу снова пошёл к нему, и Хигашикате осталось только вцепиться руками в проём, закрыв его собой. Окуясу тогда поглядел на него пару секунд, постучал носком ботинка, и вдруг ни с того ни с сего раздалась вибрация. Пространство запульсировало, и Джоске в самый последний момент заметил бело-синюю руку, разрезавшую воздух.       Когда он, ошарашенный, оказался в нескольких метрах от двери, Окуясу решительно шёл к проёму, сунув руки в карманы. У Джоске в груди всё замерло. Он рванул за ним. — Окуясу, стой!..       Но Ниджимура уже нажал на ручку и, не оглядываясь назад, зашёл внутрь. — Я его всё равно не включу, слышишь!.. — кричал Джоске, следуя за Окуясу, который упрямо отказывался на него смотреть.       Внутри оказалась гостиная дома Хигашикат. Обычная, нормальная гостиная, никаких кошмаров и ужасов. Тёплый свет люстры освещал комнату, за окном горел алым закат. За столом, закинув ногу на ногу и подперев ладонью голову, сидела Томоко, вымотанная, но весёлая, и смотрела на Джоске, что стоял у раковины и мыл посуду. Замерший, он оглядывался на мать через плечо. На плите рядом что-то варилось в сотейнике, белёсый пар застыл, затягиваемый вытяжкой.       Окуясу подозрительно прищурился, оглядываясь вокруг. — И что тут? Где здесь подвох? — Никакого подвоха. Оку, давай… — Джоске подскочил к Ниджимуре, взял его за предплечье и уже начал было тянуть на выход, как вдруг до мальчиков донёсся вкусный запах варёной говядины.       Оба они перевели взгляд на воспоминание, которое с чего-то начало проигрываться против воли Джоске. Зазвучало кипение в сотейнике, зашумела конфорка. Хигашиката от неожиданности оступился и должен был уже упасть назад, но Окуясу поддержал его под локоть. Глаз он, впрочем, отрывать от сцены не стал.       Они были на кухне семейства Хигашикат. Томоко за столом приподняла чашку с чаем и поднесла к губам. Её сын намыливал посуду у раковины. — Что, ещё раз? — переспросил у неё Джоске из прошлого, оглядываясь на мать, и Томоко улыбнулась с чашкой у губ. — Говорю, осторожнее, а то руки замараешь. Это где это видано, чтобы ты посуду мыл? Джоске закатил глаза и повернулся обратно к раковине, но на его лице тоже расплылась довольная улыбка. — Я в кои-то веки решил хорошим сыном побыть, а ты издеваешься. Пора бы и честь знать. Томоко усмехнулась себе под нос и поставила чашку на стол. — Как это? Выходит, обычно ты не хороший сын? — Хороший, не хороший, а долги по учёбе таки закрыл. Как минимум умный, значит. — Прости-прости, что? — Говорю, я ленивый и безответственный увалень, и только твоё руководство спасло меня от пересдачи. — Так-то лучше.       Томоко глядела на сына хитро, с долей насмешки, но всё ещё ужасно ласково и по-доброму. Она опустила подбородок на сложенные замком ладони. — У тебя говядина выкипит, умник. Воды поддай.       Джоске вдруг подскочил на месте, оглянулся в сторону плиты, выкрутил кран и подбежал к парящему сотейнику. — Вот Окуясу — мальчик ответственный. Всегда уберёт за собой, посуду вымоет, и просить ничего не надо, — стала перечислять Томоко явно специально, чтобы Джоске позлить. Её улыбка выдавала её с поличным, но Джоске её не видел. — Ночуй я в чужом доме так же часто, как он, я бы тоже имел совесть за собой убирать, — забурчал он, закатив глаза, пока подливал воду к мясу. — Что-то ты много в последнее время его нахваливаешь. Он здесь в моё отсутствие, случаем, не бывает? А то мало ли.       Томоко хитро-хитро прищурилась и ухмыльнулась: — Ну а что, он парень крепкий, симпатичный… — Мам!       Джоске весь вспыхнул от смущения и ударил половником по столешнице под звонкий смех матери. Томоко даже проронила слезу от взгляда на покрасневшего сына, который повернулся к ней в ярости. — Не один же ты мне прогулами будешь нервы мотать. И вообще, моя любовная жизнь тебя не касается. — Сказала женщина, соблазнившая женатика!       Томоко продолжила смеяться, но не столько от слов, сколько от лица Джоске. — Ну ладно, ладно, туше. Но я всё-таки твоя мать. Коичи тогда хотя бы не занят?       Джоске цокнул языком и повернулся обратно, чтобы помешивать мясо в сотейнике. — Но если серьёзно, ты какой-то весь разбитый в последнее время. Ты в порядке?       Джоске посмотрел на неё через плечо, глубоко вдохнул, открыл рот, будто хотел что‑то сказать, но вместо слов отмахнулся рукой: — Всё нормально, мам. Просто учёба…       Он попытался улыбнуться, но улыбка затрепыхалась и скатилась. Томоко сдвинула брови, не отводя взгляда. — Учёба, говоришь? — мягко переспросила она. — Мне кажется, это не только учёба.       Он опустил глаза, но не стал спорить. — Джоске… — голос матери стал чуть тверже, но по‑прежнему оставался тёплым, — я ведь всегда тут. Ты всё можешь мне рассказать. Ты в курсе, что твои учителя уже жалуются мне?       Его пальцы сжались на столешнице от повышенного тона матери. Он застыл на месте, прислонившись лбом к вытяжке. За его спиной послышался вдох, глубокий и протяжный, и его мать заговорила вновь, но теперь мягче, спокойнее: — Послушай, Джоске, я просто беспокоюсь о тебе, ты знаешь? Твои оценки стали хуже, ты сам стал совсем рассеянным, — по звукам, Томоко стукнула пальцами по столу, — я переживаю из-за тебя. Ты ведь никогда со мной ничем не делишься.       Джоске сжал губы в нить, всё ещё прижимаясь лбом к холодному металлу. — Я понимаю, что в таком возрасте у вас полно секретов — сама была такой же. Но я не смогу помочь, если не буду знать совсем ничего.       Сердце парня билось точно двигатель «Боинга» на взлётно-посадочной полосе, и его лоб стал влажным от пота. Он обернулся через плечо, чтобы увидеть взволнованное лицо матери, её сдвинутые к переносице брови и сжатые кулаки. Он судорожно выдохнул. — Пожалуйста, Джоске, поговори со мной.       Глаза Томоко были уставшими, белки её глаз стали совсем красными, будто она была готова заплакать. Такая боевая женщина, как Томоко, очень редко показывала слёзы кому бы то ни было, и тем более — сыну. Джоске облизнул верхнюю губу. Ему было чертовски страшно — страшно узнать, как она отреагирует. Он мог бы выдать всё разом, как снять пластырь одним рывком, но в нём не было столько смелости. Он корил себя за то, что он, такой храбрый и мужественный, позволяет себе раскисать точно лужа у обочины.       Хигашиката обернулся всем телом, после чего подошёл к столу. На нём всё ещё стояли чашки с уже остывшим чаем. Мальчик сел на противоположный стул, и Томоко тут же наклонилась ближе к столу, готовясь слушать. В глубине своей души Джоске понимал, что между ними ничего не изменится — она будет любить его несмотря ни на что. Но, возможно, его внутренняя королева драмы заставляла его чувствовать себя так, будто он готов застрелиться на месте, только чтобы не рассказывать ей ничего. Эта женщина была самым близким человеком в его жизни. Она осторожно положила свою руку поверх его ладони. — Ну же, сынок, я не хочу гадать, — Томоко наклонила голову вбок, и Джоске отвернулся в сторону.       Ему показалось, что его голова немного затряслась на шее. Его мать закатила глаза и вновь вздохнула. — Хорошо, пусть так. Это что-то связанное со школой?       Джоске покачал головой из стороны в сторону, и Томоко кивнула. — На самом деле я боялась, что тебя хотят исключить, — изданный ей смешок никак не помог Джоске, и женщина быстро заметила это, спрятав улыбку. — Это связано с твоим отцом?       Хигашиката чуть поднял бровь. — Нет, не с ним, — ответил он, и его мать в который раз вздохнула. — Это дела сердечные, Джоске? — спросила она, и в её голосе слышалось лисье любопытство.       Хигашиката сжал пальцы свободной руки на ткани своих шорт. Ему казалось, что он сам приближает себя к смерти. Губы мальчика едва заметно задрожали. Он почувствовал, как глаза защипало. Томоко мгновенно это увидела, и на её губах появилась довольная маленькая улыбка. — Ясно. И кто же это… — Женщина сжала его руку. — А кто это? Я её знаю?       Джоске поднял на неё глаза, и он был уверен, что те покраснели. Брови его дрогнули. — Это кто-то из твоего класса, да? Вокруг тебя всегда кружилось много девчонок, — Томоко ухмыльнулась себе под нос и посмотрела вниз, на стол и чашку с чаем. — Что могло такого случиться?       Джоске сильно задрал голову кверху, бросив взгляд на потолок. Его шейные суставы звонко хрустнули. Парень боязливо приоткрыл рот. — Много девушек, да, — тихо произнёс он, глядя на их сплетённые руки. — Я, можно сказать, популярен.       Он попытался усмехнуться, но вышло криво. Томоко не была удивлена. Она всегда воспитывала его с чувством должного уважения к женщинам, и пусть мальчик не был наиблагороднейшим джентльменом, мать могла им гордиться. — Они все постоянно рядом, и я смотрю, и… — Джоске шмыгнул носом и сжал губы, прежде чем продолжить: — И не чувствую. Ничего не чувствую, а потом гляжу и…       Он зажмурился. Слёзы уже грозились хлынуть из глаз, но он пытался сдержать их как мог. Мать всё ещё смотрела на него, ожидая продолжения. Но что-то в её лице всё же менялось. — Я давно уже не думаю, что… — Джоске помолчал мгновение, — что они мне интересны, мам.       Тогда он точно заметил, как выразительно изменилось лицо его матери. Брови женщины взлетели вверх, а рот сложился в маленькую букву «о». Она смотрела на сына широкими, как блюдца, глазами и быстро моргала. Её губы медленно раскрылись. В груди Джоске похолодело от этого взгляда. — Но тебе кто-то нравится? — осторожно спросила она, и Джоске всхлипнул.       Его грудь затряслась, когда он обрывисто кивнул. Слёзы собрались на ресницах. — Это мальчик? — голос Томоко был тихим, и Джоске не мог разобраться, какие эмоции он выражает.       Он был слишком напуган, говоря честно, чтобы рационально мыслить. Он снова кивнул несколько раз, прежде чем слеза скатилась по его щеке и со стуком упала на стол. Парень судорожно вздохнул. Он осознал себя плачущим, только когда мать с совершенно взволнованным лицом привстала, чтобы обнять его за плечи. — Джоске… — позвала Томоко, её голос дрожал.       Она села на край своего стула, продолжая прижимать его к себе, и мальчик разрыдался навзрыд — так громко, что у него начала болеть голова. Он вжался носом женщине в плечо, его собственные плечи содрогались при каждом всхлипе. Глаза резало. Ему очень хотелось почувствовать себя в безопасности в этот момент, но это давалось с трудом. — Мам… — его голос был сломан, парень поднял руку, чтобы ухватиться за её спину. — Я давно заметила, — шёпотом произнесла Томоко, гладя сына по дрожащей спине, — не хотела признавать только.       Вторая рука Джоске опустилась ей на лопатки, он отчаянно плакал уткнувшись в кофту. — Прости… — рыдал он, но Томоко лишь издала тихое: «Тц». — Замолчи. Не нужно извиняться, — зашептала она, прижавшись губами к его холодному виску. — Я никогда не смогу любить тебя меньше, ты же знаешь это, Джоске?       Мальчик кивнул, утирая мокрое лицо о её одежду, и Томоко поцеловала его в волосы. — Я думаю, что знаю, из-за кого ты такой. Такой расстроенный в последнее время, — женщина провела ладонью по его спине. — Ты расскажешь мне потом?       Всхлипы смешались со слабым смешком, и Джоске вновь кивнул. — Не нужно было скрывать это от меня, — Томоко мягко отстранилась от сына, чтобы посмотреть на его опухшее и красное лицо. Она провела пальцами по его щекам, вытирая слёзы.       Джоске не знал, что потом, когда часовая стрелка перевалила за два и он окончательно вырубился у себя в комнате, Томоко вышла на балкон. Она села за стол и достала сигарету. Дым кружился причудливыми линиями над её головкой, растворяясь в свете фонаря. Теперь, когда сына не было рядом, она могла позволить себе уронить голову на руку и тяжело, надломленно вздохнуть. Всё это было трудно для неё, но она бы справилась — знала, что сможет. Счастье её мальчика всегда стояло на первом месте, и пускай она сама могла быть в чём-то не согласна или даже расстроена, она ни за что не показала бы этого Джоске. Ей всё ещё хотелось быть той самой супергероиней для своего сына, чтобы он не видел её слёз и не замечал грусти. Где-то там, на втором этаже, Джоске спал, пока Томоко тушила сигарету и оставляла её в пепельнице. Сейчас же, когда воспоминание прекратило движение, Джоске стоял ни жив ни мёртв. Вся краска сошла с его лица, он был бледным как снег. Его взгляд был прикован к полу. В ушах шумела кровь. Ногти больно впивались в ладони. Он не смел поднять глаз. Окуясу наконец оторвался от увиденного и медленно повернулся к нему.