Искусство садизма.

— Знаешь, а тебе даже идёт, — Кави склонил голову набок и кратко, но удовлетворённо улыбнулся, сплетая пальцы обеих рук в лёгкий замок. Во взгляде алых глаз сверкнула опасная искорка, слившаяся воедино с вопиющей усладой. Перед ним, нахмурив густые пепелистые брови, стоит Аль-Хайтам и единственное, что отличает его сейчас от прежнего вида — ярко-красный ошейник, туго затянутый чуть ниже кадыка. — И когда я смогу снять это? — Никогда, — с удовольствием в голосе проговорил архитектор и притопнул ногой. Он улыбнулся шире, вскинув вверх руку, меж пальцев которой зажат золотой ключик тонкой работы — для отмычки на ошейнике. И, надёжно спрятав тот в карман, Кавех продолжил: — Знаю-знаю, у тебя работа. Ах, что же о тебе подумают те суровые дядьки, с которыми ты имеешь дело, м-м? Надеюсь, то, что ты хороший мальчик и у тебя уже есть хозяин. Хайтам поджал губы, и сделал это с такой силой, что те превратились в тонкую розовую нить на его лице. Однако, он не обмолвился ни словом в ответ, лишь потупил взгляд куда-то в сторону и стиснул кулаки, шумно выдохнул, и вновь ни слова — его будто подменили. Сегодня первый раз, когда Аль-Хайтам проиграл в споре со своим соседом. Поставив столь высокую ставку: «Одно любое желание», нужно быть уверенным как минимум на миллион процентов, особенно, если соперником является нахальнейшей натуры человек, имя которому Кавех. И Хайтам был уверен в собственной победе, даже слишком. А вот излишняя самоуверенность — издавна протоптанная дорожка к провалу. Всё же, каким бы своевольным, каким бы непокорным не был Аль-Хайтам — если он даёт слово, то он его придерживается. Да и этот мужчина слишком горд, чтобы отменять правила, с которыми сам был согласен изначально. Конечно, он не рассчитывал ни на что серьезное: минимум — поручить Кавеху какую-нибудь мелкую работёнку, с которой самому возиться нет времени, максимум — отправить искать работу. А вот у Кави планы оказались посерьезнее: «Моё первое и единственное желание, рухи, сладость моя, благодаря которому ты станешь моим верным псом». Хитрый ход, ведь если других правил не оговаривалось, то подобное желание приравнивалось к загадыванию сказочного Джину чего-то вроде: «Хочу, чтобы желаний стало не три, а сто». Всё-таки выдуманный Джин оказался куда умнее, заранее выдумав постулат базовых правил, до которых не додумались эти двое: «Запрет на убийство, запрет на воскрешение и, что самое главное, запрет на изменение оговоренного количества желаний». — Но! — на тон Кавех повысил голос и вскинул вверх указательный палец: — Не спеши вешать нос, рухи, я сделаю для тебя, как для моего любимого пса, исключение. Заманчивое предложение: если тебе удастся в полной мере удовлетворить меня, если ты выполнишь каждый мой приказ, я подумаю над тем, чтобы разрешать тебе снимать его. Иногда. — Идёт. — Что? Так сразу? И даже не посопротивляешься? Ты как-то слишком быстро вжился в собачью роль, — в тонком бархатном тоне читается нотка разочарования. — Я всего лишь хочу, чтобы это поскорее закончилось. Когда-нибудь тебе надоест. И чем быстрее я со всем соглашусь, тем быстрее тебе наскучит. — Как самонадеянно с твоей стороны. — Всего лишь слишком хорошо тебя знаю. Итак, Кави, что ты хочешь, чтобы я сделал? Скажу заранее, при всём моем к нашему спору уважении, ничего, связанного с моей неофициальной деятельностью вне Академии — разглашать не смогу. — Ох-хо, рухи, мне нет абсолютно никакого дела до того, как ты зарабатываешь нам на хлеб. — И что же тогда ты хочешь? — Раздевайся, — сказал, как отрезал. — Я хочу, чтобы ты снял с себя всё. Кроме ошейника, — сегодняшний спор дал понять, что уточнять — довольно важно. — По-моему ты, Кави, заигрался, — Аль-Хайтам скрестил руки на груди и невозмутимо вскинул голову. — Ай-яй-яй, мне счесть это за нарушение правил? — архитектор с явным недовольством вскинул брови. — Вот же дрянь ты, — цедя сквозь зубы, он взялся за ремень и скинул на пол несколько украшений. Те ударились о деревянные доски с глухим лязгом. — Я всё слышу! Штрафное очко тебе за длинный язык, — Кавех поставил острый локоть на подлокотник кресла, на котором восседал, и покачал головой: — Меньше слов, больше дела. Аль-Хайтам фыркнул и спустил с левой руки перчатку, опуская ту на пол следом за ремнем и всяческими украшениями, которые отлично дополняли его образ, но сегодня, кажется, оказались абсолютно ненужными. Краем изумрудных глаз он украдкой поглядывает на своего соседа. Учёный никогда не мог бы подумать, что его что-то может смутить. Но этот взгляд. Этот чёртов пронзительный взгляд, раздевающий Хайтама догола за него самого. Чего-то так сильно жаждущий взор, голодный, словно у хищника. И тонкие губы растянутые в широкой улыбке, красиво обрамляющей краткий оскал. В сиё мгновение Кавех выглядит как тот, кто с минуты на минуту сорвется с места и вцепится зубами в шею Хайтама, вгрызется в плоть до крови и с глубоким рычанием, странным наслаждением будет наблюдать за реакцией. Аль-Хайтам давно это понял: архитектора страшно влекут эмоции, всякий отклик, любая отдача, даже минимальная вполне удовлетворяет его странную натуру. Хотя, учёный никогда не придавал этому особого значения — как-то невдомёк ему было — сейчас это уже не кажется таким несущественным, как раньше. С тихим шелестом ткани в унисон с тихим перезвоном железных украшений с его плеча сползла накидка. В этот момент Кавех провел кончиком языка вдоль своих губ. Осознание того, что он раздевается догола перед своим соседом и некогда хорошим товарищем, а теперь хозяином, заставляет Аль-Хайтама ощутить предательское тянущее чувство внизу живота, за которое он готов проклясть себя, и которое предпочитает игнорировать. Кавех страдальчески вздохнул и, театрально покачав головой, сомкнул ресницы: — Рухи, я разочарован. Почему так долго? — Я закончил. — А я сказал снять всё. Боксёры тоже. Я хочу видеть абсолютно всё. Немного поколебавшись, Хайтам, стараясь не думать ни о чем лишнем, поддевает пальцами тугую резинку на боксёрах и медленно спускает их вниз, ощущая, как тонкая ткань оказывается заметно влажная, слегка пропитанная предэякулятом, отлепляется от кожи, заставляя мужчину едва заметно закатить глаза. Странный холодок прошёлся вдоль позвоночника вверх и заполз куда-то под лопатки, заставив мужчину инстинктивно содрогнуться и чуть поёжиться. Без одежды даже в Сумеру слегка прохладно. Светлые волосы опали ему на лицо, сокрыв всё, что выше переносицы, и тем самым уберегли его от позора. — Вот так, умница. Ты учишься послушанию с завидной скоростью. Кто бы мог подумать, что из нашего плохого мальчика Аль-Хайтама получится такой послушный и исполнительный пёс? Видели бы тебя в Академии… — Никакой я тебе не пёс. Давай ближе к делу. Это всё? — Хороший мальчик хочет продолжения? Я в тебе не сомневался! Взгляни на себя, рухи, у тебя встал. — Это естественная реакция организма, — он на удивление спокоен, и голос не дрожит. Взгляд холоден. Возмутительно! Именно такое хладнокровие всегда пробуждает больший интерес пробить на эмоции, заставить скулить, стонать, ронять слёзы или даже кричать. Кавех бархатисто засмеялся, прикрыв аккуратной ладонью губы: — Эрекция — естественная реакция? На что же? На унижения? Как мило с твоей стороны признать это… Учёный вновь несогласно фыркнул в ответ, скрещивая руки на груди. Ему есть с чем поспорить, а вот желания на это нет совершенно — их споры на темы науки никогда не заканчиваются ничем, кроме ссор. А Его горделивая натура ни за что не признает собственное возбуждение на подобные вещи. Кавех — сучий сын, нахал и самовлюбленный творец, определенно не тот, кто заводил бы Хайтама, особенно с такой самодовольной рожей. По крайней мере так хочет думать Аль-Хайтам. А вот его тело определенно реагирует иначе. — Подойди-ка сюда, — архитектор медленно манит его к себе пальцем. — Смелее, вот так, я же не кусаюсь, пока что, — а голос Кави звучит так, словно он змей-искуситель. И когда он успел понабраться столькой наглости? А голос его резок, приказной тон до ужаса возмущает, но чем-то подсознательно мерзостно манит. «На колени» — следом эхом в ушах звучит приказ архитектора. Хайтам искривил губы в пренебрежении: — И не подумаю. Довольно с меня твоих желаний, мы спорили на одно, а я выполняю каждую твою прихоть. — То, что ты моя псина и подразумевает, что ты будешь выполнять каждую мою прихоть, — словно в издёвку инженер понизил голос. — Я не собираюсь этого делать. — Знаешь что, рухи, тогда давай так: это будет моим последним приказом для тебя, но только если ты выполнишь его честно. Иначе абсолютно всё, что ты сделал до этого будет не зачтено. Неужели ты раздевался и светил своим стояком передо мной просто, чтобы сдаться в самый последний момент? Никогда бы не подумал, что ты из таких, Хайтам… Аль-Хайтам глубоко и протяжно вздохнул. Кроме того, что его сосед — превосходный лжец, так еще и великолепный манипулятор. Он виртуозно заплетает язык, кружит голову фактами, взятыми из воздуха, скачет с темы на тему и лишь крепче душит, стоит на мгновение отвлечься или потеряться в разговоре. Из всех, с кем Хайтаму когда-либо приходилось работать, он бы с уверенностью сказал, что Кави — один из тех, с кем оказалось труднее всего, ведь учёный даже не заметил, как у него разжился этот нахальный архитектор, как начал чувствовать себя как дома даже не уплачивая часть аренды. Хитроумный, нахальный, самовлюблённый. Аль-Хайтам не успел опомниться, как еще до всего сегодняшнего Кави долгое время плёл из него верёвки, делал это столь обходительно и осторожно, с таким мастерством, что даже такому хитрецу как Хайтаму не удалось с ним тягаться. Кави любезно давал своему соседу возможность почувствовать превосходство, возможность ощутить себя умнее, хитрее, пока сам расставлял сети. Это умно. Чертовски умно. Наверное, пойми Хайтам это раньше, он бы отнёсся к подобному ходу с уважением, однако сейчас, стоя нагим перед Кавехом, в Аль-Хайтаме осталось лишь какое-то внутреннее противоречие с собой, непонятная злость и отвращение, возможно, тоже к самому себе. — Хорошо. На этом закончим. — По рукам! — довольно воскликнул Кавех и звонко хлопнул в ладоши, неотрывно наблюдая за тем, как Хайтам, ломая собственную гордость, опускается сперва на одно колено, а затем на другое и даже не поднимает взгляда изумрудных очей на своего соседа. Он не заметил, как отстаивая интерес собственной гордости нежелания отказываться от спора, Аль-Хайтам начал терять её, исполняя приказы. Кави - поистине сволочь, и вовсе этого не стесняется. — Не спеши подниматься, рухи, это было моим последним желанием, верно, а дальше я сделаю всё сам. И только учёный возжелал возмутиться, как его запястья за спиной обвились плотной лианой дендро-элементра Кавеха, проросшей из деревянных досок в полу. Лиана щекотливо поползла ниже, к щиколоткам и намертво приковала те к доскам. — Ты думал, что я так просто тебя отпущу? — Кави встал с кресла и плотно стиснул меж пальцев щёки Аль-Хайтама, приблизился к самому его лицу и с издёвкой усмехнулся ему в губы. — Без глаза бога - ты бесполезен, равно, как и без меча в твоих руках. Сейчас всё, что ты можешь сделать, смотреть на меня вот так. Умница. Когда я тебя сломаю, я даже буду немного скучать по этому твоему возмущённому, суровому взгляду. Подошвой белой фирменной туфли Кави легко надавил на член Аль-Хайтама, каблуком упёршись в мошонку, а острым носком в головку. Он сделал это нежно, словно жалея его, но с каждым мгновением напор увеличивался, сперва принося сомнительное чувство удовольствия, но уже через несколько мгновений мужчина тихо заскулил от боли и зажмурил глаза, инстинктивно попытавшись свести ноги. Кавех кратко облизнул свои губы с заметным предвкушением, косо ощерился ухмылкой и положил ладонь на грудь своему соседу, медленно оглаживая и, словно намеренно, задевая соски. — Крепкое тело и сильный дух. Хайтам, ты великолепен когда молчишь, неужели я никогда не говорил тебе этого? Ты словно создан для того, чтобы быть игрушкой для утех. Моей игрушкой. Повезло, что ты оказался в моих заботливых руках. Аль-Хайтам оскалился и хотел было открыть рот, чтобы огрызнуться, однако, оскал быстро спал как только взмах руки Кавеха со свистом рассёк воздух и его ладонь звонко одарила щёку мужчины пощёчиной, да такой, что учёный слегка пошатнулся. Серые волосы опали ему на лицо и частично скрыли место, на котором медленно начал загораться алый след. Пощёчины всегда были знаком унижения. Любой удар был терпим, сколь болезненным бы не пришёлся. А вот пощёчины, пускай вовсе не болезненны, но именно постыдный удар ладонью по лицу оскорбляет до глубины души. Словно в знак компенсации, Кавех почти сразу опосля пощёчины убрал ногу с паха Хайтама, заставив его едва заметно облегчённо выдохнуть. Болезненная пульсация не покинула его члена даже после этого, но без давления на возбуждённую плоть стало куда проще дышать. — Как только мои руки будут свободны, Кави, даже не думай о том, что легко отделаешься. — Угрожаешь и так слабенько? Неужели ты даёшь мне повод никогда не освобождать тебя от этого? Хайтам гортанно, разозлённо и даже угрожающе зарычал (хотя, никакой угрозы сейчас он из себя не представляет. Крепко-накрепко связанные запястья и прикованные к полу ноги мало чем помогут его угрозам, лишь сделают их смешными. Наверное, именно поэтому Кавех сейчас, с трудом сдержав ухмылку на одну сторону, едва не расхохотался, глядя на Аль-Хайтама сверху вниз). Этот ублюдок испытывает его терпение, продолжает цепляться за каждое слово, обращая его в свою пользу. Он был бы отличным дипломатом, а этот длинный язык и хитрый ум помогли бы ему с лёгкостью взобраться вверх по карьерной лестнице, составив конкуренцию многим дряхлым учёным, стоящим во главе сумерской Академии, но какого-то чёрта живет на шее Аль-Хайтама и вьет верёвки именно из него. Архитектор медленно обошёл мужчину, подходя к нему со спины и поставил ему ногу меж лопаток, принимаясь медленно вдавливать подошву уже в спину Аль-Хайтама, заставляя против его воли наклоняться лицом к полу всё ближе и ближе, до тех пор, пока учёный не упёрся щекою в доски на полу. — Лежать, Хайтам. Лицом в пол. Вот так. Не сопротивляйся. О-о, тебе понравится. Понравится так сильно, что ты будешь кричать. Мучения и унижения придутся тебе по душе настолько сильно, что стараясь вдохнуть сквозь судороги, загибаясь от тактильной перегрузки и морального уничтожения, ты каждый раз будешь из последних оставшихся сил проклинать этот день, и своё собственное решение поспорить со мной. Кавех стал звучать нежно и в то же время устрашающе. Вся его речь походит на протяжную ласковую колыбельную, что убаюкивает противящийся разум Аль-Хайтама, затмевает ему все мысли, заставляя не думать совершенно. Ни о чем. Аль-Хайтам искренне хочет что-то сказать, как-то огрызнуться или даже пригрозить в ответ, но не находится в словах. Он молчит, постыдно, делая только хуже, однако, полностью осознавая собственную ошибку. Ему остается лишь умолять, чего делать он не намерен. Архитектор усмехнулся - это было слышно, но не видно. Хайтаму предоставлен вид лишь на пол. — Ты будешь вопить. Громко и бесстыдно. Твою плоть разорвет сотня чувств и ощущений, которым не найдётся место, суставы будут на пределе, а сознание - на грани. Но не рассчитывай, что я начну слишком быстро, не истомя тебя ещё до начала представления. Я хочу, чтобы ты был мне всецело верен. Мой. Только мой пёс. Моя игрушка для члена. Я бы без зазрения совести оставил тебя без разогрева, которого ты заслуживаешь, сорвался бы, вот только мне не нужен калека... Поэтому, для начала, я изведу тебя пальцами. Из кармана, словно Кавех был абсолютно готов к подобному раскладу событий, молодой инженер достал небольшую жестяную баночку и, легко ее провернув аккуратными пальцами, открыл. Это смазка, с лёгким травяным ароматом. Взяв немного на подушечку указательного пальца, Кави вытянул вперед себя руку и уперся этим пальцем меж чужих ягодиц. — Сколько пальцев ты осилишь? Два? Три? Четыре? Ну же, не напрягайся ты так, расслабь ягодицы, тебе же больнее будет, а я не остановлюсь, даже если ты будешь рыдать, рухи, — с воодушевлением, не отрывая жадного и голодного взгляда от задницы Хайтама, завороженно проговаривает архитектор и обводит колечко мышц легким дразнящим движением по кругу. Измазав вязкой жидкостью еще несколько своих пальцев, инженер отбросил остальное в сторону куда-то на пол и, одной рукой сдвинув левую ягодицу в сторону, ввел средний палец в чужое нутро, следом добавляя безымянный. Он двигает ими медленно наблюдая за тем, как все больше дрожит всем телом Хайтам, в абсолютной тишине их дома слышен каждый его судорожный вдох и выдох, абсолютно всякая попытка сдержать стон. — Ты так легко вбираешь в себя мои пальцы, рухи. Неужели ты играл с собой раньше, представляя меня? Или ты так сильно желаешь заполнить пустоту внутри? — Кави посмеивается, вогнав в чужую задницу третий палец. — Да завались ты уже, а, заебал, — сквозь плотно стиснутые зубы прошипел Аль-Хайтам. — Чего-чего? — в его голосе читается явное сокрытое под улыбкой раздражение. Кавех не на долго вынул пальцы из задницы своего соседа и наклонился к нему, упершись внушительным стояком меж его ягодиц, взялся за серые растрёпанные волосы свободной рукой и чуть приподнял голову Аль-Хайтама над полом, заставляя взглянуть на себя краем глаз. — Повтори-ка. — Я говорю... — А лучше бы молчал, — перебил его Кавех и с силой, с огромной какой-то жестокостью вписал Хайтама лицом в деревянную доску в полу, не сразу выпустив из руки зажатые меж пальцев мягкие пряди волос. — Ничему не учишься, надежда Академии. Архитектор грубо вернул разом три пальца в чужое нутро, сделал это резко и так, что с уст Аль-Хайтама сорвался болезненный скулёж. Недолгий, однако, очень показательный. Он вызвал у Кави огромный интерес и не меньшее удовлетворение, заставив его шумно сглотнуть и еще несколько раз проделать тоже самое прежде, пока Хайтам не начал с трудом, но удерживать неподобающие себе звуки за зубами. Быстро приспосабливается, тем и интересный. Кавех сгибает внутри него пальцы, разгибает, разводит в стороны и всячески растягивает. — Смотри-ка, весь пол смазкой своей заляпал. Может, мне следует уделить внимание еще и твоему члену, как думаешь? Кажется, от одних моих пальцев кончишь ты еще не скоро. Видимо, твоя задница создана для того, чтобы принимать члены, а не такую мелочёвку вроде пальцев. Но сегодня, как не крути, тебе придется от них кончить. Хайтам без всяческого словесного ответа, молчаливо инстинктивно толкнулся навстречу руке Кавеха и этот толчок будет поощрен. Пальцы свободной руки щекочуще скользнули вниз по всей длине члена, сжимая его где-то у головки. Тремя пальцами упёршись в простату, архитектор, намеренно продолжил движение внутри уже с согнутыми пальцами, дабы те из раза в раз, с каждым новым толчком задевали самое желанное место, заставляя Хайтама скрежетать зубами, закатывать глаза и упираться лбом в пол, изгибать спину и кусать губы в кровь, только бы не давать никакого намёка на хотя бы каплю собственного отвратительного удовольствия от происходящего. — Ты так намок. И потом смеешь говорить, что тебе не нравится. К твоему сведению, я терпеть не могу чужую ложь...Но ты - исключение, ведь сколько не ври, какое счастье, что твое тело даст мне настоящий ответ. Тело действительно совсем не слушается. Хайтам не хочет этого. И мерзостные, слащавые слова Кавеха вызывают у него тошноту, подбирающуюся к горлу, а еще искреннюю неприязнь и желание рвать и метать. Хайтам пытается держать собственный разум в узде, но Кави словно знает, куда нужно надавить, где провести, чтобы заставить крепкое тело вести себя инако, не по приказу учёного, а по желанию архитектора. «Хватит. Хватит, Кави, блять, я бы никогда не подумал, что ты настолько сволочь, что ты способен на такое. Молчи, молчи, молчи, не говори ни слова» — мысленно проклинает всё Хайтам, крепче сжимает кулаки и чувствует привкус крови в своем рту - губу прокусил. И стоит учёному лишь на мгновение взять над собой контроль, как Кавех сжимает чуть сильнее его член в мягкой теплой ладони, толкает глубже пальцы и заставляет с дрожащих губ Хайтама сорваться очередному нежеланному, абсолютно случайному полустону-полухрипу, спина сама прогибается к полу, а бёдра то и дело безостановочно виляют, независимо от желания мужчины, двигаются то назад - навстречу пальцам, то куда-то вниз, стараясь сделать так, чтобы вторая рука Кави наконец коснулась всей возбуждённой плоти, а не лишь игралась с головкой и выступающими пульсирующими венками. Еще несколько толчков и Аль-Хайтам окончательно теряет последние нити контроля над собой, сбивается с дыхания и всё напряжение его тела переходит в невыносимую усладу, болящие мышцы ноют как-то приятно и даже искусанные губы отдаются приятной пульсацией. С протяжных, глухим выдохом учёный содрогается и, всем телом ложась на пол, густо изливается горячим семенем, закатывает глаза. — Как-то ты быстро, — с ноткой разочарования в голосе Кавех делает еще несколько движений пальцами в чужой заднице и вынимает их. — Еще и пол испачкал, а мне потом убирать? Ну уж нет, рухи. Лианы ослабли на щиколотках мужчины и архитектор потянул Хайтама за волосы, заставляя развернуться и уткнул его в пол, на этот раз в место, где была размазана его смазка, вперемешку с еще горячим семенем и несколько мгновений водит чужим лицом из стороны в сторону, вымазывая щёки и подбородок. — До блеска. Языком. Охо, вот это настрой, а тебе дважды объяснять не нужно. После оргазма ты куда более послушный и учтивый к приказам своего хозяина. Аль-Хайтам не слушает. Звон в ушах мешает ему, но он понял, что Кавеху нужно. И он это сделает, только ради того, чтобы нескончаемое издевательство поскорее закончилось. Разрядка ослабила его тело и как бы учёному не хотелось встать и хорошенько врезать своему соседу, все, на что его хватает, это послушно водить языком по деревянному полу, постыдно слизывать собственную сперму и давиться ею, стараясь не предаться слезам, которые почему-то подступили к глазам вместе с душащим комом в горле. Хайтаму хочется верить, что это конец. Что завтра он проснется и Кавех, как всегда, будет ругаться на какую-то мелочь так, словно ничего и не было. И он даже не подозревает, что этого больше никогда не будет. Жизнь учёного не станет прежней. И завтра ему определённо не захочется просыпаться, ведь Кави выдумает что-нибудь еще. Он не остановится, пока не сломает Аль-Хайтама, пока не сделает его своим.