Аналоги

разговоры, руки, тепло кровати, на двоих — огромные небеса просто дай мне шанс, я уже на старте, с остальным — увидишь — я справлюсь сам.*

В голове долгих пару секунд стоит его "пока". Потом Адам тянет меня за рукав, обращая на себя внимание: Вовремя я. Улыбается: Сегодня я готов приготовить тебе что-нибудь на твой выбор. Вставляет мне в руки стаканчик кофе: Ну и круги у тебя под глазами. Ты вообще спишь? Его теплые пальцы убирают со лба упавшую прядь, проводят по тому месту, где, очевидно, эти самые синяки: Как же хорошо, что тебе лучше. Мое сердце бьется уже где-то в районе горла, так что не выдавить ни слова — одно мычание. Адам улыбается: Пей, пока горячее. Я подчиняюсь — делаю несколько глотков. Адам подмигивает: Вот так. Снова улыбается: Буду ухаживать пока за тобой, как за муженьком. Я давлюсь кофе, а он смеется: Напугался, да? Адам что-то рассказывает, я пью кофе, мы идем ко мне. Дома он сразу же отправляет меня умываться и укладывать волосы - привести себя в относительный порядок. Тем временем на кухне все оживает от его ловких движений. Он всегда был таким: собранным, с золотыми руками, улыбочкой, которая часто казалась не к месту, и теплым взглядом. Он весь в этом — в солнце. Я неловко вхожу на кухню. Мы так и не поговорили о Зазеркальном, и сейчас оба молчим. Его движения такие точные и ловкие, отчего-то он кажется мне в такие моменты загадочным, даже мистическим. На него такого можно смотреть вечность. А если честно — на него любого можно вечность смотреть. Он делает вид, что увлечен готовкой, а я просто наблюдаю. Его. Это значит: смотри, Курт, пока есть возможность. Это значит: вдыхай до последней капли, Курт, пока можешь. *** Мы молча обедаем. И я почти готов распрощаться с этим счастьем: сейчас он встанет, предложит вымыть посуду, я мило откажусь, он уйдет. Конечно, Адам еще позвонит — и не раз. Но: Может. Посмотрим что-нибудь? Или просто посидим и поговорим о чем-нибудь? Он произносит это настолько неловко, что я чуть не давлюсь едой и еле удерживаюсь, чтобы не… собственно, что я могу сделать? — Да, я «за». Он выбирает, какой фильм мы будем смотреть, когда звонит мой мобильник. Я сижу напротив Адама. Пока я беру трубку, он внимательно смотрит на меня. Я говорю не первым — мне в ухо: Только не говори, что занят. И я решаю просто слушать, промычав в ответ: Ты вчера был не-Эммой, ведь да? Поэтому. Тебе ведь нравятся мои стихи? Ну, ты говорил, что да, но… В общем, если ты хочешь, если тебе это поможет, то приходи сегодня на вечер?.. К тому же, ты же пишешь сказки, ты, ну, мог бы прочесть. Что-то. Эмм, можешь взять и того парня, с которым был в прошлый раз, ну, если тебе неуютно одному и все такое. Вы похожи на друзей. Обрываю: Эй! Выплевываю: Хватит. Пожалуйста. Он выдыхает: Хорошо. Сбрасываю, не дожидаясь гудков. Адам ждет каких-то объяснений, и я устало бросаю: Работа. Фильм проходит как-то скомкано: я думаю о Зазеркальном, об Адаме, о своих сказках и приглашении, о будущем, которого, кажется, у меня нет: ни как у парня Адама, ни как у писателя. На финальных титрах Адам поворачивается ко мне со словами: Ты какой-то потерянный. Адам ищет пульт, чтобы выключить фильм: Что-то случилось? Я знаю, что могу не отвечать на вопрос. Это вопрос из вежливости, вопрос-констатация факта, вопрос-заполнение пустоты. Неожиданно для самого себя: Я хочу тебе кое-что показать. Тянусь к ноутбуку, ищу сказку, протягиваю Адаму: Вот. Во мне все замирает, когда он с удивлением смотрит на меня. Это значит: все во мне начинает падать в никуда. Это значит: я буду падающей в кроличью нору Алисой, пока он не дочитает. Когда он начинает читать, а его глаза — блестеть, я понимаю, что он — тот человек, который увидит здесь и отражение стихов Зазеркального. Но я совсем не знаю, что чувствую: то ли страх, то ли что-то теплое, оттого, что он наконец-то сможет в полной мере меня понять. Это значит: неужели, был нужен кто-то третий, чтобы Адам смог меня расшифровать? После прочтения он улыбается и смотрит прямо в меня: Пообещай мне кое-что. Кажется, весь мир немного дрожит — я киваю: Ну. Слова ловко выстраиваются в предложения: Мы должны кое-куда пойти. Сейчас. У меня есть для тебя сюрприз. Меня ослепляет его улыбка. Впервые он улыбается так загадочно мне. Впервые говорит, что у него есть что-то для меня. Вся моя логика капитулирует, я сдаюсь ему. Я отдаю всего себя ему. Это значит: какой же ты дурак, Курт, какой дурак. Это значит: если любовь может быть маяком, то почему она не может и ослеплять глупых и доверчивых моряков? *** Адам держал меня за руку всю дорогу и сейчас тоже не отпускает. Я вижу, как он весь горит. Горит идеей. Горит мной. А я просто смотрю на него: когда еще мне представится такой шанс. Хотя, сейчас кажется, что все налаживается, что все можно. Это значит: я становлюсь увереннее в себе. Адам распечатал часть моей сказки. Адам сказал, что просто полностью она не влезет. Адам просил выбрать меня самое интересное мне место. Я попросил Адама сделать это за меня. И он… выбрал. Теперь он несется с этим листочком через все помещение к какому-то человеку. Оказывается, здесь намечаются чтения. Как в тот раз, в парке. А этот человек – организатор. Он читает выбранный Адамом отрывок моей сказки. Потом отмечается что-то у себя в блокноте, улыбается мне и желает не волноваться – «Здесь все свои». Я выдыхаю. Адам только что организовал мне мое первое выступление. Мой дебют. Это значит: даже смешно. Это значит: я переполнен Адамом и все тем, что только что произошло. Это значит: моя вера и уверенность крепнут. *** (от лица Блейна) — Блейн, так ты придешь? — Сэм, сколько раз можно повторять, что меня только что отшили, а я… я просто хотел помочь, он же печатается только в журнале. Ты же знаешь статьи Рейчел Берри? Он ее заменяет. Но знаешь, когда мы разговаривали первый раз — первый раз нормально разговаривали — он сказал, что написал сказку. Думаешь, такой человек достоин лишь каких-то глупых статей? — Хэй! Они не глупые, Берри — просто бог отношений! — Может и так. Только это совсем не его, Сэм. — Ладно, значит, сегодня ты ничего читать не будешь? — Как думаешь, буду ли я читать стихи на вечере, если не приду?.. ___________ «Он пришел.» Сэм «Кто?» Блейн «Кто-кто, сказочник твой!» Сэм «Даже записался прочесть какой-то свой отрывок. Джо просто восхищен им.» Сэм «Отрывком, в смысле.» Сэм «Я тебя просто обожаю!» Блейн ___________ — Чайки, как вы знаете, никогда не замирают в воздухе. Это для них бесчестье и позор, - услышал Блейн, когда подошел к приоткрытой двери. Он узнал не столько голос, сколько интонацию – словно автор сам собирался лететь, словно сам – был чайкой. — Но чайка по имени Джонатан Ливингстон, без тени стыда заново круто изгибавший дрожащие от напряжения крылья — чтобы снова замедлить свой полет, а потом опять рухнуть вниз — был вовсе не обычной птицей. Большинство чаек не утруждают себя излишними знаниями о полете — им вполне достаточно научиться летать от берега до пищи и обратно. Для большинства чаек главное не полет, а еда. Для этой же чайки, главное заключалось не в еде, а в самом полете. Больше всего на свете чайка по имени Джонатан Ливингстон любил летать. Подобный образ мыслей, как выяснилось, не сулил ему большой популярности. Даже его родители не очень-то одобряли то, что Джонатан целыми днями летал один, сотни раз повторяя свои эксперименты с планированием на малых высотах. Он не знал, например, почему, летя над водой на высоте меньше длины крыла, он оставался в воздухе дольше и меньше уставал. В конце своего планирующего полета он не как обычно бухался в море, поднимая фонтан брызг, а долго скользил по волнам, касаясь воды лапками, тесно прижатыми к телу. Когда он приземлился таким же образом и на берег, а затем принялся измерять шагами расстояние, которое он проскользил по песку, его родители встревожились не на шутку. — Ну почему, Джон, почему? — причитала его мать. — Почему тебе так тяжело походить на других в нашей стае, Джон? Зачем ты летаешь так низко, ты же не пеликан и не альбатрос. Тебе надо хорошо питаться. Сынок, у тебя же остались одни перья да кости! — Мамочка, ну и пусть у меня будут лишь перья да кости. Я просто хочу узнать, на что я способен в воздухе, вот и все. Я просто хочу узнать. — Послушай, Джонатан, — сказал его отец, и в голосе его звучала доброта. — Зима уже близко. Лодок будет мало, а рыба уйдет в глубину. Если тебе обязательно надо учиться, тогда изучай пищу, и как ее побольше добыть. То, что ты изучаешь полет, конечно, неплохо, но, сам понимаешь, одним полетом сыт не будешь. Не забывай, что ты летаешь только для того, чтобы есть. Джонатан послушно кивнул. И несколько дней старался вести себя как и все; он честно старался, с криком кружил в стае вокруг пирсов и рыбацких баркасов, сражаясь за кусочки хлеба и рыбы. Но у него ничего не получилось. Все это совершенно бессмысленно, думал он, нарочно уронив треску, доставшуюся ему с большим трудом — ее тут же подхватила старая голодная чайка, гнавшаяся за ним. Все это выброшенное на ветер время я мог бы учиться летать. А мне так много еще надо узнать! И вскоре чайка Джонатан снова в одиночестве парил вдали от берегов счастливый, голодный, постигающий неизведанное.** Блейн просто остался стоять за дверью. В самом начале он решил было отворить дверь, но она начала предательски скрипеть, и он остановился, потому что нельзя было прервать чайку в полете. Просто нельзя. Чайка так давно хотела и так много старалась, что просто не нужно ей мешать. Первый раз — самый сложный. А потом Блейн открыл дверь, скрипа уже не было слышно за аплодисментами и начавшимися обсуждениями. Чайка замерла на сцене. Блейн начал искать глазами Адама. На сцене стоял друг Адама. Чайка все еще не могла отмереть, будто играла в «Море волнуется раз». Блейн только что понял, что что-то не увязывается в слишком идеальной истории: «Он все-таки пришел из-за меня, возможно, один, решился на такой шаг, может, ждет меня», - думал он. А что же теперь? Чайка слетела со сцены в руки Адама. Блейн и понятия не имеет, что здесь творится, но… Если его обманывали… в благих целях? Чтобы стать так ближе. Может же такое быть? Блейн готов простить. Блейн готов. Лишь бы эта Чайка научила его летать, позволила ему лететь рядом. *** (снова от лица Курта) Я не мог смотреть на Адама во время выступления, но я чувствовал его взгляд. Я был весь — один нерв. Я был весь — Чайка. Адам ловит меня, когда я соскальзываю со сцены под шумное обсуждение: Ты был потрясающим. Я просто смотрю на него. На Адама, который восхищается мной, считает меня чем-то стоящим. — Я думаю, он был потрясающей… — я вздрагиваю и оборачиваюсь: — Чайкой. Я не имею ни малейшего понятия, откуда он знает, что я чувствовал себя именно так. Я не имею ни малейшего понятия, откуда он здесь. Я не имею ни малейшего понятия, что сейчас произойдет. Это значит: сердце замирает. Так замираешь перед тем, как все собирается разбиться: полностью и бесповоротно. Адам глупо улыбается, мне даже не нужно смотреть на него, чтобы понять это: Блейн. Шторм начинается с первой капли дождя. Зазеркальный смотрит на меня: Я думал, ты не придешь. Ты же сказал, чтобы я прекратил. Почему ты здесь? Я чувствую, как Адам сзади меня напрягается. Я чувствую, как у него рождается вопрос, который вот-вот слетит с его губ, и я ничего уже не сделаю: Что здесь происходит, Курт? Почему лицо Зазеркального такое искренне, я вижу, как расцветает засевшая в его губах улыбка: Так тебя зовут Курт? Чайка по имени Курт. Вдруг он смущается — неужели от моего имени? — но продолжает: Я — Блейн. Знаешь, я не знаю, к чему ты притворялся Адамом, но. Я… я хочу сказать, что мне не важно, какое у тебя имя. Нет, — он путается, — важно, конечно, — я смотрю на его ресницы, — но, ты есть ты, и не важно, кем ты назвался, ты все равно был собой. И я… — я открываю рот, чтобы вздохнуть, я чувствую, как теряется Адам. — Мне интересен ты. Я вижу, что он собирается разрушить все парой слов. Адам не перенесет, Адама трясет. Я ловлю ртом воздух и выдавливаю: Тихо. Он обрывается. Я хватаю Адама за руку и тяну наружу. Блейн пытается что-то спросить, догоняет. Я кричу — осознание наконец-то накатывает на меня: все разрушено до фундамента, даже вместе с ним: Уйди! Зачем ты все это сказал?! Зачем?! Мне это не нужно! Я чувствую, что сжимаю руку Адама и плачу: Просто уйди… Это значит: это конец. Ничего больше ни черта не значит. *** Я не знаю, на какой улице потерял руку Адама. Не помню. Я сижу в своей квартире и плачу. *** Он доходит до моей квартиры вечером того же дня. Я даже боялся звонить ему, а он влетел, как ураган. Он кричит уже больше часа. — Ты издеваешься, Курт?! — мое имя он больше не тянет. Скорее, выплевывает. — Что это было? Там! На чтениях! — Адам кричит. Адаму снесло крышу. Адам еще ничего не знает. — Все дело в том, что тебе тоже понравился Блейн? Неужели мы не смогли бы это обсудить спокойно? Зачем все усложнять, Курт?! — В нем? Думаешь, все дело в нем? — Он молча смотри на меня. — Нет, не в нем. — Не так я представлял свое признание, но сил уже нет терпеть его теории обо мне и Зазеркальном. — Дело в тебе и во мне, — выдыхаю: — в нас. Просто я не могу относиться к тебе, как к другу. Просто не могу, потому что… потому что я влюблен в тебя… Адам замирает. И это кажется странным, потому что последние несколько часов он существовал только криками. — Курт, — начинает он. — И почему ты со мной не поговорил? — И что бы я тебе сказал? — прошел уже целый день: я вымотан рыданиями и истерикой. — Как ты себе это представляешь? — падаю не то в кресло, не то просто еще глубже, на дно. Хотя, казалось, куда дальше?.. Адам замирает. Я вижу: друг в нем хочет подойти и успокоить, но все тот же друг — теперь — понимает, как это ранит. Он жалеет и продолжает любить меня, не смотря ни на что. Он — самый лучший друг, который только может быть. И от этого — от этого его слишком «друг» — истерика снова подкатывает к горлу. Я мог бы подойти к нему, пока он ошарашен признанием. Я мог бы потребовать, склонить его, пока есть возможность; пока он не понимает всего совершенного мной ужаса, опутать его. Запутать(ся) еще больше. Нет. Я говорю «нет». Я говорю: уходи. Я говорю: пожалуйста. Я говорю: ну же, давай! Я говорю: и д и. Я хочу ухватиться за него и попросить обещать, что он не уйдет из моей жизни. Хочу сказать, что он мне нужен. Но я продолжаю сидеть. Это значит: я не имею права. Это значит: у меня больше нет никаких прав. А он уже ушел. *** Потом звонит он. Тот, чье имя вертится в голове Адама, чье вертится теперь и в моей голове. Он повторяет: Что ты хочешь? Что. ТЫ. Хочешь. А потом ставит точку: Курт. У меня хватает сил лишь выдохнуть: Адама. Он молчит, я чувствую, как слова рвутся из него, он хочет что-то сделать, но словно рыба: открывает рот и молчит. Только вот забыть не может так же быстро. — Может, есть шанс? Может? — Блейн, — кажется, он даже вздрагивает. Мы вздрагиваем. — Что? — осторожно перекатывает буквы-бусины. — Блейн, — дрожь по телу и сквозь трубку. — Он — причина того, что не может. *** Это значит: все окончательно потеряно. Это значит: для вас троих — потеряно. ___________ *последние строки все того же стихотворения Джека-с-фонарём **отрывок из произведения Ричарда Баха "Чайка по имени Джонатан Ливингстон"