Плохое вино

Гнев. Он подкатывал волнами, обжигая изнутри, и больше всего Чан злился на самого себя. «Зачем я уехал? Какой идиот!» — мысль билась в висках, как навязчивый ритм. Он поддался уговорам, струсил, сбежал, когда надо было остаться. Остаться и попытаться успокоить парня, обнять его, вцепиться в него мертвой хваткой и не отпускать — даже если тот будет кричать, биться, проклинать. Хотя бы просто быть рядом. Но ещё сильнее злости была беспомощность. Он впервые сталкивался с таким — с этой истерикой, с этой болью, с этой любовью, которая больше походила на одержимость. Чонин был для него первым во всём: первый поцелуй, первая дрожь в пальцах от прикосновений, первый человек, который заставил его поверить, что он кому-то нужен. И теперь, когда всё пошло под откос, Чан не знал, как это исправить. Но сидеть сложа руки он не мог. Стиснув зубы, он закинул в машину пакеты с едой — контейнеры с кимчи, тёплый суп в термосе, булочки с корицей (Чонин их обожал, даже если никогда не признавался). Руки дрожали, когда он заводил двигатель. Звонок Минхо разорвал тишину, как выстрел. — Ты вообще представляешь, что творится?! — голос в трубке звучал так громко, что Чан на секунду отстранил телефон. — Я уже бегу в участок, но если Джисон там — я его прибью, клянусь! Передай Чонину, чтобы поел, слышишь? Чтобы хоть крошку в рот запихнул, а то опять упадёт в обморок, как в прошлый раз! И слушай, может, Хан в старой квартире? Ты проверял? Он тебе звонил? Фоном гремели ключи, хлопала дверь — Минхо явно нёсся куда-то, неся в себе энергию небольшого урагана. — Хо, дыши, — Чан перехватил инициативу, резко притормозив на повороте. — Я уже почти подъезжаю к дому Чонина. Приезжай, всё обсудим, когда встретимся. Чан сбросил звонок, не дожидаясь продолжения. Иначе этот поток сознания мог длиться вечность. Переступил порог распахнутой настежь двери. В доме стоял густой, приторный воздух — смесь забродившего сладкого ликёра, чего-то химически-медового и холодный запах улицы. Из колонок на полной громкости неслась агрессивная электронная музыка — ритмичные удары били по барабанным перепонкам, вытесняя все мысли, оставляя только физическое ощущение звука, вибрирующего в грудной клетке. Грохот посуды донёсся с кухни. Чан быстрым шагом прошёл по коридору, где на стене криво висели их совместные фото в рамочках. Зайдя на кухню, он краем глаза заметил приоткрытую дверь в подвал. Странно, она всегда была закрыта. Рука автоматически потянулась к косяку, но в этот момент из нее появился Чонин, сжимающий в руках потрёпанную дорожную аптечку с отклеивающимся крестиком на крышке. Мокрые рыжие пряди волос падали ему на лоб, капли воды скатывались по шее под просторную футболку. Широкие пижамные штаны болтались на бёдрах, подпоясанные наспех завязанным шнурком. Увидев Чана, он резко толкнул дверь ногой, и та захлопнулась с глухим стуком. На лице мелькнуло что-то неуловимое, прежде чем Чонин расплылся в широкой, неестественно радостной улыбке. — Привет, Чани, не ждал… — голос сорвался на полуслове, когда он швырнул аптечку в дальний кухонный ящик. Стопка пластиковых контейнеров с грохотом перевернулась. — Как ты зашел? — Привет, малыш, — Чан машинально потянулся к нему, губы сами собой прижались к влажным волосам. Запах шампуня смешивался с чем-то чужим, металлическим. — Дверь была открыта. Надо вызвать мастера… — Угу, — кивнул Чонин, и вдруг впился губами в его рот, зубы болезненно сжали нижнюю губу. Его пальцы вцепились в плечи Чана, ногти впились в кожу даже через ткань рубашки. — Прости… — прошептал он, и в этом шёпоте было что-то лихорадочное. Чан отстранился, пытаясь перевести дыхание: — Что ты делал в подвале? — вопрос вырвался сам собой, хотя в этот момент его больше заботило, как горячо пульсирует прикушенная губа. — Опять крысы? — Угу, — Чонин подмигнул, но его глаза оставались странно пустыми. — Посмотрим сегодня мультики? — Конечно, беги включай, я сейчас принесу еды, — Чан облокотился о стол, пытаясь скрыть дрожь в руках. В груди распирало от странной смеси облегчения и тревоги. Всё хорошо. Всё должно быть хорошо. Он наблюдал, как Чонин прыжками несётся в гостиную, как грациозно запрыгивает на диван, как его босые ноги суетливо ёрзают по ковру. Звук переключаемых каналов доносился вместе с его смешком. Разливая по тарелкам ещё тёплую говядину с кимчи, Чан чувствовал, как где-то на задворках сознания копошится навязчивая мысль. Она шевелилась, как та самая крыса за плинтусом, скреблась когтями по его спокойствию. Чем больше он старался не думать о том, что могло быть в подвале, тем ярче воображение рисовало картины. Он резко поставил сковороду на плиту. Не его дело. Чонин ненавидел, когда лезут в его пространство. Но пальцы сами сжались вокруг ручки ножа, когда из гостиной донёсся очередной взрыв смеха под звуки мультфильма. Сердце бешено колотилось в груди, когда Чан, озираясь как провинившийся школьник, крался к зловещей двери в подвал. Ладонь вспотела на холодной металлической ручке. Он-то прекрасно знал — никаких крыс там не было. Вспомнился тот пьяный вечер, когда Чонин, размягчённый виски и нежностью, проговорился сквозь смех: «Там моя мастерская, Чани… Там я творю». Тогда эти слова показались милыми, почти трогательными. Теперь же любопытство грызло его изнутри острее любой крысиной стаи. Каждый шаг по скрипучим ступеням отдавался в висках пульсирующей болью. «Это ошибка», — шептал внутренний голос, но ноги уже несли вниз, к второй двери с выщербленным косяком, из-под которой сочился желтоватый свет. Дверь распахнулась с противным скрипом. Воздух ударил в лицо — густой, тёплый, пропитанный медным привкусом крови и чем-то ещё… чем-то органическим, гнилостным. Чан зажмурился, пытаясь не дышать, но запах уже въелся в ноздри, осел на языке. Когда глаза привыкли к полумраку, перед ним открылась сюрреалистичная картина. Стены, испещрённые мазками алой и ржавой краски, напоминали бойню, превращённую в арт-инсталляцию. Под ногами хлюпала липкая субстанция, каждый шаг отзывался противным чавканьем. И тогда он увидел… Сначала это было просто пятно — бледное, грязно-белое на фоне заляпанного матраса. Пока оно не зашевелилось. Пока из кровавого рта не вырвался пузырящийся хрип, и струйка тёмной жидкости не потекла по подбородку, смешиваясь со слезами. — Боже… — прошептал Чан, чувствуя, как колени подкашиваются. На матрасе лежал… нет, умирал человек. Его впалые глаза, полные животного ужаса, встретились с Чаном. Искалеченные пальцы судорожно сжались, оставляя кровавые полосы на гниющем постельном белье. Из перекошенного рта с выбитыми зубами вырвалось лишь: — П-помоги… И новая волна крови. Последние два с половиной месяца превратились в размытое пятно в сознании Чана — бешеный водоворот событий, который теперь разбился о жестокую реальность, как хрупкое стекло о бетон. Перед ним на рваном матрасе дергался человек, больше похожий на изуродованную куклу. Его рука с неестественно вывернутым запястьем судорожно тянулась к Чану, потягивая за собой капельницу. Трубка вены, наполненная мутной жидкостью, болезненно вздулась. Тело, раскрашенное в сине-багровые пятна, постоянно сотрясалось в попытках подняться, но невидимая сила снова и снова пришпиливала его к окровавленному постельному белью. — Хан? — собственный голос показался Чану чужим, доносящимся из какой-то далекой реальности. Он сделал шаг вперед, и тут же пожалел об этом. В ответ раздался хриплый стон, больше похожий на звук рвущегося металла. Парень на кровати забился в новом приступе, его ногти впились в матрас, оставляя кровавые полосы на и без того грязной ткани. Ледяная волна прокатилась по спине Чана. Воздух застыл в легких, превратившись в тяжелый свинцовый шар. Мышцы одеревенели — ни сделать шаг, ни поднять руку, ни даже моргнуть. Мысли накатывали, как приливные волны во время шторма: Кто мог… Это же не… Чонин? Темнота сгущалась по краям зрения. Глоток воздуха стал недостижимой мечтой. Нет, не может быть… Он же… На мгновение сознание прояснилось, но новая волна тут же накрыла с головой. В ушах стоял монотонный звон, смешивающийся с бешеным стуком сердца, отдающимся в висках. Но это правда… Все это время… Он… Мир окончательно поплыл перед глазами. Где-то на грани паники мелькнула единственная ясная мысль: Надо действовать. Но как? Куда бежать? Что делать? Руки дрожали так сильно, что телефон выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на бетонный пол, подпрыгнув несколько раз, прежде чем затихнуть в луже непонятной жидкости. — Чан-и… куда ты ушел? — голос сверху прозвучал сначала мягко, почти певуче, но эхо разнесло его по бетонным стенам подвала, превратив в зловещий шепот. Шаги наверху сначала были осторожными, шаркающими — будто кто-то нерешительно бродил по комнате. Но с каждой ступенькой, с каждым шагом по лестнице вниз они становились тверже, тяжелее, пока не превратились в гулкие удары, от которых дрожали стеклянные пузырьки на столике. Ян Чонин ворвался в подвал, застыв в дверном проеме. Его глаза, обычно такие теплые, теперь метались между окаменевшим Чаном и Ханом, который, захлебываясь собственной кровью, пытался приподняться на локтях. Алые пузыри лопались на его синюшных губах, а пальцы судорожно цеплялись за рваные простыни. — Ну почему… — голос Чонина внезапно стал тонким, детским, он заныл, как обиженный малыш, делая шаг к Чану. — Ну почему тебе надо было все испортить? — Его пальцы нервно теребили край собственной футболки, оставляя на ткани красноватые разводы. Глубокий, усталый вздох. Чонин поднял глаза — и встретился взглядом с Чаном. В этих глазах не было страха, только разочарование, и это больнее любого удара. Его рука резко потянулась к столу, пальцы обхватили пустую бутылку из-под вина — стекло было холодным и липким от чего-то сладкого. Удар. Глухой звук. Чан рухнул на бетон, даже не успев вскрикнуть. Его тело мягко сползло по стене, оставляя кровавый след на серой поверхности. — Боже, Хани, ты как? — тон Чонина мгновенно сменился на нежный, почти воркующий. Разбитая бутылка со звоном покатилась по полу, осколки разлетелись, как бриллиантовая россыпь. Он бросился к Хану, его пальцы с нежностью вплелись в грязные, спутанные волосы парня. — Он не напугал тебя? Не отрывая ладони от головы Хана, Чонин повернулся к бесчувственному телу на полу. — Вот видишь, хён, все решилось само собой, — его голос звучал радостно, будто он делился хорошей новостью. — Нам с тобой больше не нужно скрываться. — В его глазах горела какая-то странная смесь облегчения и восторга. — Подождешь меня, пока я разберусь с этим? — он нежно погладил Хана по щеке, даже не удостоив Чана взглядом, будто тот уже перестал существовать. Только капля крови, медленно стекающая по его костяшкам, напоминала о том, что произошло. Пальцы Чонина уже впились в лодыжки Чана, когда наверху раздался настойчивый звон. Тот самый противный, вибрирующий звук, который резал уши и заставлял зубы скрипеть. Он замер, чувствуя, как ярость медленно поднимается от живота к горлу — горячая, густая, как расплавленный металл. — Блядский звонок! Скрежетя зубами, Чонин бросил ноги Чана на бетон (глухой удар, пальцы неподвижного тела дёрнулись в судороге) и поднялся, вытирая ладони о брюки. Каждая ступенька скрипела под его весом, будто протестуя против того, что происходит. В дверном проёме он столкнулся грудью с Минхо — буквально врезался в его напряжённое, готовое к бою тело. Запах его одеколона (цитрусовый, слишком сладкий) смешался с металлическим душком, поднимающимся из подвала. — Чо за херня… — начал было Минхо, но тут: Его телефон выпал из кармана, экран светится — «Вызов 112…» Из подвала — шорох, хриплый стон, звук рвущейся ткани Минхо резко рванул вперёд, плечом сбивая Чонина с пути Его кроссовок (левый, со шнурками в черепах) ступил в липкую лужу, брызги разлетелись по стене И тут стальные пальцы впились в его шею, швырнули тело о бетонную стену — Кх… Чонин… что… — Минхо захлёбывается, его пальцы скользят по предплечью душащего, оставляя царапины. Глаза — круглые, непонимающие, как у ребёнка, увидевшего монстра под кроватью. А Чонин лишь смеётся — этот его особенный смех, когда звук идёт где-то из глубины грудной клетки, а губы растягиваются в неестественно широкой улыбке. — Ну зачем ты полез, а? Зачем? — он шипит, прижимаясь всем весом, чувствуя как дрожит тело под ним. Где-то внизу, в подвале, снова раздаётся шорох — но сейчас это никого не волнует. — Ахх… Как же вы все мне осточертели! — голос Чонина прозвучал как скрежет металла по стеклу. Его пальцы впились в шею Минхо глубже, ногти оставляя кровавые полумесяцы на загорелой коже, пока он вел его по лестнице вниз. — Ну вот, посмотри же, — он шипел, как разъяренная змея, принудительно поворачивая голову Минхо в сторону кровати, — Твой драгоценный Хани лежит там. Видишь? Видишь, во что ты его превратил? Слюна брызнула из уголков его рта, когда он продолжал, каждое слово падало как удар хлыста: — Ты всегда смотрел на меня свысока, своим мерзким, брезгливым взглядом… А я… я каждый вечер представлял твое измученное лицо, когда насиловал твоего парня! Минхо хрипел, его пальцы судорожно цеплялись за руку Чонина, оставляя кровавые царапины. Ноги беспомощно дрыгали в воздухе, как у повешенного. Глаза налились кровью, губы посинели от недостатка кислорода. — Я наслаждался каждым твоим страданием! — Чонин прижался губами к уху задыхающегося, — Каждой твоей слезой, каждой истерикой… А потом возвращался сюда и заставлял его кричать моё имя! Внезапно тишину разорвал хриплый крик: — Чонин! — Чан стоял позади, шатаясь, его рука дрожала, поднятая в немом призыве. Алая струйка крови стекала по его виску, смешиваясь со слезами. — Остановись… пожалуйста… Чонин медленно обернулся, его глаза блестели безумным блеском. — Остановиться? Сейчас? — он рассмеялся, этот звук напоминал ломающиеся кости. — Но мы же только начали, Чан-и… Подожди немножко, хорошо? Это будет так… поучительно. Его свободная рука потянулась к столу, где лежал окровавленный осколок. В этот момент Чан впервые увидел — в глазах того, кого он любил, не осталось ничего человеческого. Только пустота, чернее подвального мрака. Чонин медленно развернулся, словно марионетка на невидимых нитях, его безразличный взгляд скользнул по Минхо, который, хрипя, сполз по мокрой от пота стене на колени. Капли слюны и крови летели из перекошенного рта Минхо, смешиваясь с бетонной пылью на полу, а в его глазах — целая буря ярости, горячая и беспомощная, как у загнанного зверя. В этот момент Минхо рванулся вперед, его пальцы впились в запекшуюся простыню рядом с Ханом, вырывая капельницу так, что стеклянная ампула разбилась с хрустальным звоном. Он прижал ладони к восковому лицу Хана, ощущая под пальцами липкий холод смерти — и в этот момент Чонин лишь усмехнулся в уголке губ. «Пусть смотрят, пусть трогают,» — пронеслось в его голове, пока он наблюдал за этой сценой, скрестив руки на груди. «Пусть прощаются. Так будет больнее, когда я снова разорву их друг от друга.» Его пальцы непроизвольно сжались, представляя, как будет вырывать Минхо из этих объятий, как заставит смотреть… Но внезапно чьи-то пальцы впились в его предплечье — горячие, дрожащие. Чан. Его Чани. Тот, кого он все еще, несмотря ни на что, любил до тошноты, до боли в груди. — Ты… — начал было Чонин, но не успел закончить. Его рука, будто живущая отдельной жизнью, уже подхватила с пола большой осколок стекла — острый, как бритва, с кровавым отблеском. Движение было таким плавным, почти нежным. Он прижался к Чану, чувствуя, как тот вздрагивает, когда холодное стекло входит в шею. — Смотри на меня, — прошептал Чонин, глядя в расширяющиеся зрачки. — Смотри, как ты умираешь за свое предательство. Кровь хлынула теплым ручьем, заливая воротник рубашки, и Чонин, не отрываясь, наблюдал, как свет уходит из этих глаз — тех самых, в которых он когда-то тонул. Его губы дрогнули в чем-то, что должно было быть улыбкой, но получилось скорее гримасой боли. — Надо было слушать меня, Чан-и, — прошептал он, чувствуя, как последний вздох любимого человека обжигает его щеку. — Когда я умолял тебя уйти. Ты бы мог уйти навсегда. Темный подвал, пропитанный запахом сырости и старой пыли, погрузился в кромешную тьму — будто сама тень сгустилась, затягивая все вокруг в черную пасть. Чонин, его пальцы дрожали от напряжения, осторожно опустил безвольное тело на холодный бетонный пол, и в тот же миг в поле зрения ворвался Ли Минхо — яростный, с перекошенным от бешенства лицом, с глазами, горящими, как угли. Он налетел, как зверь, сбив Чонина с ног. Грубые удары сыпались один за другим, кулаки впивались в тело, но каждый раз Минхо чувствовал — этого мало. Слишком мало. Он бил изо всех сил, но ненависть пожирала разум, делая движения резкими, нескоординированными. Кровь стучала в висках, дыхание рвалось из груди хриплым гулом. А сил не хватало. — Лино… Лино… — едва слышный шёпот Хана, хриплый, прерывистый, будто пробивающийся сквозь туман. Минхо замер. Мысли пронзила одна идея — бежать. Сейчас, немедленно, пока не стало слишком поздно. Он рванулся к Джисону, подхватил его на руки — тело было тяжелым, безжизненным, но это не имело значения. Вынес на улицу, впихнул в машину. Руки дрожали так, что ключ едва попал в замок зажигания. Двигатель взревел, резина взвыла по асфальту. Нога вжала педаль газа в пол, и мир за окном превратился в размытое пятно.

***

Мысль о Чане пронзила сознание слишком поздно — лишь когда Хан уже лежал на больничной койке под мерным писком аппаратов, когда врачи, хмурясь, заверили, что «пациент стабилен», когда полицейские машины, мигая синим, уже мчались к тому проклятому дому. Звонок участкового раздался спустя час — резкий, назойливый, будто гвоздь, вбиваемый в крышку гроба. — Приезжайте на опознание. Губы Минхо пересохли. Он почти не дышал, пока вел машину — перед глазами стоял Чонин: перекошенное лицо, пустые глаза, синеватые пальцы, цепляющиеся за последние секунды жизни. Он готовился увидеть именно это. Он почти жаждал этого. Белый свет морга резал глаза. Запах хлорки и чего-то тяжелого, сладковатого — застоявшейся смерти. Медработник молча отдернул простыню. И тогда мир рухнул. Не Чонин. Чан. Его, уже успевший стать лучшим другом, Чан. Бледный. Тихий. Навсегда ушедший.

***

Прошло два года и три месяца — Хан до сих пор отсчитывал дни с тех пор, как врачи наконец разрешили ему покинуть больничную палату с выцветшими стенами, где он провел девяносто четыре дня. Девяносто четыре утра под мерный стук капельницы, девяносто четыре ночи в липком поту, вскакивая от кошмаров, в которых он снова и снова задыхался в темноте. Они уехали. Под покровом ночи, без объявления, бросив вещи, которые пахли воспоминаниями. Новый город встретил их серым небом и равнодушными лицами соседей — здесь никто не знал, что Хан вздрагивает от звука льющейся жидкости, что его ладони покрываются ледяной испариной при виде длинных узких бутылок с кроваво-красным содержимым. Тот вечер был обычным — точнее, таким, каким он стал теперь. Минхо готовил ужин (без вина, никогда с вином), Хан сидел на подоконнике, прислушиваясь к далекому шуму города, будто проверяя, не таится ли в нем опасность. Они уже почти научились дышать свободно, уже почти перестали просыпаться среди ночи, хватая друг друга за руки, как спасательные круги. И тогда — звонок. Неожиданный, резкий, как нож по стеклу. На пороге никого не было. Только коробка. Белая, аккуратная, перевязанная шелковой лентой — как будто подарок на годовщину. Минхо развязал ее первым. Его пальцы замедлились, едва бумага зашуршала. А потом — две бутылки. Красное вино. Дешевое. Темное. Густое, с едва заметным отливом черного. Хан не дышал. Мир сузился до узкого туннеля, в конце которого два стеклянных цилиндра сверкали, как лезвия. Где-то далеко Минхо ругался, рвал коробку, выкрикивал что-то в телефон, но Хан уже не слышал. В ушах звенело. Вино. Оно вернулось. А значит, вернулся и он.