Плохое вино

Тишина в машине была густой, почти осязаемой. Чонин уставился в окно, следил за мелькающими огнями фонарей, но видел только одно — лицо Хана. Его пальцы судорожно сжимали край пиджака, а в ушах стоял назойливый гул, заглушающий даже звук двигателя. Чан украдкой поглядывал на него, стискивал руль так, что костяшки побелели. Еще утром они смеялись, строили планы на вечер — новый ресторан в центре, ужин при свечах, может, даже прогулка вдоль набережной. А теперь… Теперь все это казалось глупой, далекой сказкой. Он не стал спрашивать. Не стал настаивать. Просто тихо сказал: «Давай перенесем» — и повернул к дому Чонина. Машина заглохла у подъезда, но Чонин даже не шевельнулся. Только когда Чан осторожно коснулся его щеки, он вздрогнул, будто обжегся. — Пожалуйста, малыш, поговори со мной. Голос Чана был мягким, как всегда, но сейчас эта нежность резала, как нож. — Нет! Не трогай! — Чонин рванул дверцу, выскочил на улицу и со всей силы хлопнул ей. Металл звонко ахнул, эхо разнеслось по тихому двору. — Стой! Чонин! Но младший уже мчался к дому. Сердце бешено колотилось, а в висках стучало. В ярости он пнул дверь — раз, другой. Дерево треснуло, замочная скважина с хрустом отлетела на бетонный порог. Чан вошел следом, стараясь дышать ровно. Но терпение таяло с каждой секундой. — Давай поговорим, пожалуйста, остановись уже. Он схватил Чонина за плечи, но тот выкрутился, как угорь. — Нет! Уходи! Оставь меня! Кухня мгновенно превратилась в поле боя. Чонин рванул холодильник, выдернул оттуда бутылку вина — единственную дорогую бутылку вина в его доме. Чан в прошлом месяце принес его в подарок. — Где этот ебаный штопор?! Ящик грохнул об пол, вилки и ножи рассыпались, звеня, по кафелю. — Да поговори же ты со мной! Чан выхватил бутылку, но Чонин взорвался. Глаза — черные, пустые. Пять секунд оцепенения — и резкий удар ладонью по щеке. Бутылка выскользнула, ударилась о пол. Стекло разлетелось, вино брызнуло по стенам, по ногам. В воздухе повис терпкий, пьянящий запах. Тишина. — Оставь меня… — голос Чонина вдруг сломался. — Он мой лучший друг… и даже не позвонил. Не написал. Слезы, наконец, прорвались. Они катились по щекам, падали на винный потёк на полу, растворялись в нем. Чан замер. Потом медленно выдохнул. — Ладно… я уйду. Но этот разговор не окончен. Его губы коснулись макушки Чонина — легкое, мимолетное прикосновение. Дверь захлопнулась не до конца, оставив щель, в которую пробивался холодный ветер. — Хён… прости за это. Чонин прошептал это в спину, зная, что Чан услышит. Ян застыл на пороге, пальцы впились в дверной косяк до побеления суставов. Машина с Чаном исчезла за поворотом, оставив после себя лишь облако пыли и запах бензина. Он резко вытер тыльной стороной ладони фальшивые слезы и со всей силы захлопнул дверь. Старая древесина с треском поддалась, но тут же с пружинящим скрипом распахнулась обратно, будто насмехаясь над его яростью. Спуск в подвал казался бесконечным. Ноги подкашивались, а ступени скрипели под весом тела, словно предупреждая о его приближении. Ключ дрожал в пальцах, трижды соскальзывая с замочной скважины, прежде чем наконец повернулся с металлическим щелчком. Грохот двери разорвал подвальную тишину. Хан, спавший в углу с пустой бутылкой в обнимку, вздрогнул и инстинктивно вжался в стену, его бледная кожа сливалась с серым бетоном, а глаза расширились от ужаса — два тёмных бездонных колодца в осунувшемся лице. — Привет, Хани, — голос Яна неестественно сладок, пока он сбрасывает пиджак, — как самочувствие? — Рубашка, пропитанная дорогим парфюмом, падает на грязный пол. — Иди на хер! — хриплый шёпот Хана прерывается кашлем. — Ты же любишь меня, — Ян опускается на корточки, железная хватка его пальцев поднимает подбородок. — Вижу это по дрожи в твоих ресницах… По тому, как твоё тело отвечает на мои прикосновения… Его губы прижимаются к потрескавшимся уголкам рта Хана, оставляя после себя вкус крови и мяты. — Какой же ты неряха, — с театральным вздохом Ян начинает уборку, подбирая осколки разбитых бутылок. Каждый жест размерен, почти нежен: — Это Чан рисовал для меня… в день нашей первой даты… Его пальцы бережно выравнивают помятый рисунок, пока в глазах мелькает что-то тёмное, невысказанное. Воздух густеет от неозвученных угроз, от напряжения, что вот-вот сорвётся в насилие. Закончив уборку, Чонин резким движением подхватил Хана под мышки и прижал к стене, чувствуя, как его собственные пальцы впиваются в холодную влажную кожу. Тело Хана было безвольным, как тряпичная кукла, ноги подкашивались, но Чонин упёрся коленом между его бёдер, не давая упасть. Его пальцы методично стряхивали с бледной кожи пыль, смешанную с засохшими коричневыми пятнами крови и липкими следами прошлых «ласк». Каждое прикосновение оставляло на теле красные полосы — то ли от грязи, то ли от слишком сильного нажима. — Знаешь, хён, — голос звучал почти нежно, если бы не ледяная нотка в интонации, — своей вчерашней выходкой ты разрушил все мои планы. — Он провёл большим пальцем по рёбрам, чувствуя, как под кожей вздрагивают мускулы. — Я понимаю, тебе не хватает внимания… Но больше так не делай. Кстати… — Губы растянулись в сладострастной улыбке. — Я сейчас видел Лино. Имя, как удар тока, пронзило Хана. Его веки дёрнулись, зрачки расширились, а пальцы судорожно вцепились в шершавую поверхность стены. — Ты и ему всё испортил, — Айэн продолжал, наслаждаясь реакцией, его пальцы скользили вниз по животу, оставляя красные следы на слишком тонкой коже. — Я же говорил, он теперь живёт со своим парнем. Оставь его, хён. Он ведь отпустил тебя… когда мы с тобой решили быть вместе. Его смех прозвучал резко, как звон разбитого стекла, наполняя подвал фальшивой веселостью. Посадив Хана на край кровати, Чонин плавно опустился перед ним на колени. Его пальцы, холодные и влажные, как змеи, поползли по внутренней стороне бёдер, оставляя на нежной коже тонкие царапины. Горячее дыхание обожгло кожу, прежде чем губы сжались вокруг члена. Громкие, нарочито влажные звуки наполняли комнату, смешиваясь с прерывистым дыханием Хана. Джисон вцепился в чёрные волосы Яна, пытаясь оттолкнуть, но пальцы лишь глубже впились в кожу головы. Чонин лишь усмехнулся, ощущая, как дрожат руки Хана, и взял глубже, специально давясь, чтобы вызвать рвотный рефлекс — ему нравилось, как при этом сжималось его горло. Его свободная рука бродила по торсу, намеренно задевая свежие раны, наслаждаясь тем, как под пальцами вздрагивает тело. Мысли Хана метались, как затравленный зверь в клетке. «Сдохнуть. Просто сдохнуть. Пусть это закончится. Пусть этот дом станет моей могилой, а он — моим палачом…» Собрав последние силы, он резко оттолкнул Яна, пошатнулся, но удержался на ногах, опираясь о стену. — Иди… на хер, Айэн… — слова давились в горле, как осколки стекла. — Тебе не нравится? — Ян приподнял бровь, облизывая губы. На его подбородке блестела слюна. — Гори… в аду… — Хан выплюнул слова вместе с кровью, алые капли брызнули из порезов на губах. Металлический вкус снова заполнил рот, и прежде чем он осознал, что делает, плевок с кровью уже летел в лицо Чонина. На секунду улыбка сползла с лица Яна, оставив после себя лишь пустую маску. Но уже в следующий момент его губы растянулись ещё шире, неестественно, как у клоуна в кошмаре. Он медленно провёл ладонью по лицу, размазывая кровавую слюну по щеке. — Хён… — его голос звучал почти с сожалением, — ну вот опять ты всё портишь… В воздухе повисло напряжение, густое, как запах крови и пота, заполняющий подвал. Ян медленно поднимался с колен, а в его глазах разгорался знакомый Хану блеск — предвестник боли. Жесткие пальцы впились в подбородок Хана, заставляя челюсть с хрустом раскрыться. Пальцы другой руки, холодные и влажные от пота, грубо оттянули нижнюю губу, исследуя каждый зуб, каждую язвочку на внутренней стороне щеки, как ветеринар осматривает пасть непокорного животного. Кровь, густая и тёплая, тут же обволокла пальцы Чонина, когда он с наслаждением провёл ими по разбитым дёснам. — А-а-ах, какой непослушный… — прошипел Ян, вымазывая окровавленные пальцы в грязных, спутанных волосах Хана. Резким движением он вцепился в пряди и с силой пригнул голову парня к стене. Бетон, покрытый плесенью, впился в затылок, но Хан даже не дрогнул. Чонин выдержал паузу, наслаждаясь моментом, чувствуя, как под его пальцами пульсирует жилка на виске. Удар кулаком в скулу раздался глухо, как падение спелого плода на землю. Кость хрустнула, кровь брызнула, окрашивая бледную кожу в багровые потеки. Хан лишь сглотнул липкую массу, смешанную со слюной, и поднял взгляд. Прямо в глаза. Дерзко. Вызывающе. Ещё удар. Челюсть свело судорогой, но взгляд не дрогнул. Третий удар — уже раскрытой ладонью — отправил голову Хана вбок, но вместо стона комнату наполнил… смех. Сначала тихий, прерывистый. Потом громче. Надрывнее. Алая струйка выкатилась из уголка рта, поползла по шее, исчезая в вороте грязной, в клочья изорванной, рубашки. Чонин замер, потирая онемевшие костяшки, наблюдая, как смех Хана становится всё более истеричным, переходя в нечто пугающее. — Ох, Хани… — Ян нахмурился, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Твой истерический смех меня не заводит. Зачем ты заставляешь меня это делать? Но Хан лишь закатился ещё сильнее. Слёзы, солёные и жгучие, смешивались с кровью, оставляя на лице розовые дорожки. В этот момент он понял — всё кончено. Сегодня. Сейчас. Он толкнул Чонина в грудь, заставив того сделать шаг назад, и продолжил смеяться. Звонко. Громко. Так, чтобы эхо разносилось по всему проклятому дому. — Я ненавижу тебя, Айэн, — слова вылетали между приступами смеха, каждое — как плевок в лицо. — И никогда не любил. Даже как друга. Ты… ты просто мерзость… Глаза Хана горели. Впервые за долгие месяцы — горели по-настоящему. Не страхом. Не болью. Чистой, неразбавленной ненавистью. Хан хотел было продолжить. Слова клокотали в горле, давили на грудную клетку, будто груз невысказанного годами. Он так много хотел сказать — о страхе, о предательстве, о том, как цеплялся за жизнь кончиками пальцев, даже когда уже не верил в её ценность. Но сейчас… А нужно ли ему это сейчас? Что, если Чонин прав? Что если он и вправду стал никем — пустым местом, ненужным никому, кроме своего бывшего друга с его извращённой, уродливой любовью?       …Ну и пусть. Воздух стал густым, как сироп, каждый вдох давался с хриплым усилием. Тонкие, дрожащие пальцы впились в шею, оставляя сизые отпечатки. Чей-то язык скользил по его коже, жадный и влажный, слизывая капли крови, проступающие сквозь царапины. Член вгонялся внутрь с тупой, методичной жестокостью, разрывая, растягивая, превращая плоть в кровавое месиво. С каждым толчком боль нарастала, пронизывая всё тело белыми вспышками, но Хан только хрипел смешком, захлёбываясь собственной кровью, солёной и тёплой.       …Ну и пусть. Громкие, прерывистые стоны Чонина, его пальцы, ползающие по телу, будто паук, плетущий паутину. Хан даже не заметил, как оказался на кровати, пригвождённый весом другого. Чонин перевернул его, поставил на колени, выкрутил руки за спину — хруст суставов, резкая боль, потом онемение.       …Ну и пусть. — Ты… мерзкий… ублюдок… — Хан выплёвывал слова в такт толчкам, голос хриплый, сдавленный. — Я… тебя… ненавижу… Но фраза оборвалась, когда лицо вдавили в подушку, перекрывая кислород. Чёрные пятна поплыли перед глазами. Чонин кончал снова и снова, будто не человек, а машина для насилия, и каждый раз его движения становились жёстче, яростнее. Кулаки обрушивались на рёбра, ладони хлестали по бёдрам, оставляя кровавые полосы. Хан проваливался в темноту, но это только разжигало Чонина — ему казалось, что это покорность, что так он наконец-то добился своего.       …Ну и пусть. Младший шептал что-то о любви, целовал старые шрамы, а потом рвал их ногтями, вскрывая едва зажившие раны, которые сам же когда-то зашивал кривыми стежками. Вся его злоба, вся боль, всё отчаяние выливалось на одного человека — в ударах, в укусах, в сдавленном рычании. Прошло полтора часа. Или три. Время потеряло смысл. Хан снова открыл глаза, надеясь — хоть на миг — что он один. Что это кошмар. Что руки, обнимающие его, принадлежат Минхо. Но иллюзии растаяли в тумане боли. Тело онемело, стало чужим, недвижимым, будто закованным в бетон. Единственное, что он чувствовал — обжигающее прикосновение ладони на талии и ровное, спокойное дыхание на своей шее. Чонин прижался к его спине, сладко посапывая, будто ребёнок. Может, мне удастся встать? Доползти до двери? Или найти осколок и вспороть себе вены. Или… воткнуть ему в горло. Но тело не слушалось. Его больше не существовало. Осталась только пульсирующая боль в висках и тягучая, липкая пустота.