В звёздах сплетаются судьбы и чувства

      Когда Тарталья впервые встречает Люмин, он чувствует, что с ней что-то не так.       Казалось бы, обыкновенная девчонка, может быть, только с излишне цепким взглядом. Но это Тарталью не удивляет: в конце концов, кто сейчас не без претензий к окружающему миру? Тарталья и сам такой, он уверен, и со стороны, возможно, это видно еще сильнее; в конце концов, актерская игра никогда не была его сильной чертой. Чжун Ли внимательно смотрит сначала на Люмин, потом излишне понимающе – на Тарталью, словно знает все и сразу и видит его насквозь, и Тарталье невольно хочется оскалить зубы в ответ: ни черта-то он не знает, хотя притворяется умнейшим и всезнающим.       Уже потом, потерпев сокрушительное поражение от Люмин, став свидетелем унизительнейшей сделки, отправляясь домой не солоно хлебавши и опозорившись по всем фронтам, Тарталья понимает, почему Чжун Ли с таким особым вниманием смотрел на Люмин.       Его теории подтверждаются в следующие их встречи. Несмотря на то, что они когда-то были врагами, что Тарталья едва не разрушил целый город ради своей цели, Люмин относится к нему… с благодушным спокойствием. Кажется, он ей интересен, возможно, не как мужчина, но как человек. Тарталья чувствует настороженность, сжимающую цепкими пальцами горло, и не спешит доверять мягким улыбкам и ласковым взглядам.       Не потому, что еще недавно они были врагами, нет. Люмин теперь не противник, Люмин теперь товарищ, спарринг-партнер и просто девушка, которая Тарталье более чем симпатична. Но он чувствует буквально кожей, отзывающейся колючими мурашками, что с Люмин все отнюдь не так просто.       Она пытается вести себя как человек. Правда пытается, более того – у нее даже получается обманывать всех вокруг, даже не обманывать, а скорее, маскироваться, сливаться с окружающей средой, чтобы притворяться своей и не ввергать окружающих в состояние легкой паники. Эту ее черту практически никак не уловить: она постоянно ускользает, как песок сквозь пальцы, как треплющий волосы ветер, и если не задумываться, невозможно понять, что именно не так.       Но факт остается фактом. Люмин человек гораздо меньше, чем Тарталья, возможно, даже меньше, чем Чжун Ли, который Моракс, который бывший архонт; тогда становится понятно, почему еще тогда, в Ли Юэ, Моракс смотрел на Люмин со столь пристальным вниманием – чуял в ней родственную душу.       Когда до Тартальи доходит эта неочевидная истина, его аж перетряхивает, как от удара молнией. Ему не страшно, вовсе нет, скорее… его захлестывает прилив адреналина: он бился с чем-то столь страшным и потенциально древним и остался жив. И даже относительно цел.       И может потребовать реванш.       И Тарталья требует: из раза в раз, из встречи во встречу, всегда, когда может себе позволить. И Люмин не отказывает: смотрит с неприкрытым весельем на его потуги и, улыбаясь, поправляет по мелочам. Тарталья усердный ученик, Тарталья никогда не отказывается от подсказок, тем более от таких сильных противников, и странное, необычное чувство, что Люмин – древняя жуть, терзавшее его все это время, постепенно сглаживается.       Разумеется, это не означает, что оно исчезает насовсем. Просто Тарталья… привыкает к тому, что видит и замечает. Один раз осознав, что именно отличает Люмин от обычных людей, он оказывается больше не в силах игнорировать непреложную истину: она бросается в глаза и постоянно напоминает о себе, однако время позволяет легче и проще смириться с этим знанием.       И если задуматься, Люмин правда старается не выделяться. Как минимум за это стоит отдать ей должное.       – Сколько тебе лет? – спрашивает Тарталья однажды. Люмин, изучающая балансировку нового подаренного ей меча, поднимает на него взгляд и выгибает брови. – Ну знаешь… искренне сомневаюсь, что тебе столько же лет, на сколько ты выглядишь.       Люмин усмехается уголком губ, подходит ближе, чуть поднимает подбородок – ей приходится задирать голову, чтобы смотреть Тарталье в лицо, однако это не делает ее меньше или слабее, нет. Очень даже наоборот: она умеет глядеть с высоты своего невысокого роста так, что хочется упасть ей в ноги по собственной воле.       – Как неприлично задавать девушке такие вопросы, тебе ли не знать, милый? – сладко тянет Люмин, чуть сощурив глаза, и качает головой.       – То есть на вопросы про нижнее белье и чулки ты спокойно можешь ответить, – говорит Тарталья, всплескивая руками. Люмин смеется. – А на вопрос про возраст – нет?       – Поверь, есть вещи, которые лучше не знать. Будешь спать спокойнее, – отзывается Люмин с улыбкой, но взгляд у нее становится чуть серьезнее, и эту перемену Тарталья улавливает моментально. Люмин вся добросердечная, готовая прийти на помощь, практически праведная, однако иногда из нее лезет что-то древнее и практически жуткое.       Конечно, насколько жутким может быть потенциально бессмертное существо, прожившее столько лет, сколько Тарталье и не снилось.       И все-таки они постепенно, неторопливо сходятся и становятся парой. Первое время в новом статусе Тарталья чувствует себя более чем необычно: ему всего двадцать пять, а у него в партнерах каким-то образом оказалась девушка, которая, возможно, старше его в десятки, сотни, тысячи раз.       Иногда Люмин смотрит по-особенному: не на человека, а как бы сквозь него, словно подобным образом пытается разглядеть не только внешность, но и душу в том числе. Порой ее аура, обычно теплая и приятная, мрачнеет и холодеет, становится откровенно жуткой, неприятной и колючей – Тарталья догадывается, что это из-за тяжести прожитых лет. Временами она говорит пронзительные, проникающие в самое сердце вещи, придавленные личным опытом, и лицо у нее меняется, словно с запорошенными пеплом былых лет эмоциями проступает ее настоящий возраст.       Это нормально. К этому Тарталья со временем привыкает и даже начинает извлекать маленькую выгоду лично для себя.       То, что Люмин старше, разумеется, для него очень заметно. Она определенно является ведущей в этих отношениях: более разумная, более опытная, она ловко решает конфликты наилучшим образом, не давая им разгореться или наоборот – позволяя разыграться на полную, знает, когда нужно поговорить, а когда промолчать, никогда не обделяет Тарталью вниманием и особенно остро ощущает, когда ему требуется поддержка.       И эта опытность проявляется не только в бытовых аспектах, но и в постели тоже: в сравнении с Люмин Тарталья ощущает себя абсолютным несмышленышем, но Люмин не дает ему рефлексировать на этот счет – то завлекает лаской, то учит чему-то новому, в том числе и как доставлять удовольствие ей самой. Тарталья старательный ученик и впитывает все мелочи как губка, в частности когда дело касается девушки, которая ему не безразлична.       Даже если она его сильно старше.       – Тебя это смущает? – в лоб спрашивает Люмин. Она всегда каким-то образом умудряется определять, что именно испытывает Тарталья. – Что между нами такая разница в возрасте?       Тарталья неловко фыркает, чешет лоб. Его не то чтобы это смущает, просто… у него нет опыта отношений как такового, а еще он постоянно чувствует, что от Люмин сквозит чем-то древним, жутким и загадочным, но вот это чувство ему нравится. И что от Люмин пахнет чем-то незнакомым и свежим ему тоже нравится. И ее улыбка ему нравится. И то, как она держит меч, тоже. И, разумеется, то, как она перетекает из защитной стойки в боевую, и как замахивается оружием в прыжке, и как…       Все это он озвучивает вслух: вываливает на Люмин хаотичный поток мыслей и улыбается, сияя как начищенная монетка моры. Люмин хмыкает, вскидывает брови, знающе улыбается в ответ, но ничего не говорит: видимо, хочет смутить Тарталью, но у нее не выходит, потому что она, судя по всему, не то чтобы сильно старается.       – Зато честно, – говорит Люмин. – За это я благодарна. Еще никто не делал моей внутренней жути комплименты. Обычно все, кто ее замечают, бегут от нее куда подальше или стараются делать вид, что ее нет.       – Слепые идиоты, – ворчит Тарталья, неловко заправляя прядь золотую прядь волос на ухо. Люмин смотрит на него снизу вверх и коротко, но чувственно улыбается. – Ничего не понимают в красоте твоей жути.       Люмин прыскает, обнажая крепкие зубы, и ее взгляд вспыхивает довольством. Тарталья чувствует желание раздуться от гордости, что он сумел вызвать такую реакцию, но вместо этого лишь гладит Люмин по щеке.       И пусть Люмин хоть тысяча, хоть десять тысяч, хоть пятьдесят тысяч лет, Тарталью это не смутит.