Болото

Джебисашвили кусает щёки изнутри. В «белом конверте» не она. Впервые. У неё даже в детстве сёстры конфет никогда не отбирали, зная о последствиях, а тут она. Бесцеремонная, наглая, одним словом — ахуевшая. Лина невольно прикусывает губу, глядя на чужую улыбку, такую искреннюю и безупречную. Раньше её от подобных тошнило. А глазёнки бегают, на одном объекте сфокусироваться не могут, зато мозг смог ещё на первой неделе. Держится. Привыкла держаться. Ещё привыкла, что абсолютно все ведутся на неё с первого взгляда, в крайнем случае — с первого прикосновения. Ангелина не ведётся. Никак. Вообще. Ангелина вся из себя спокойная, безмятежная и сосредоточенная. Если всех остальных Изосимова держит на расстоянии вытянутой руки, то Лину, кажется, на расстоянии тысячи километров. И не глупая ведь совсем, намёки вроде понимает. — Поздравляю, — шепчет Джебисашвили уже в гримёрке, когда брюнетка накидывает на плечи плащ. Уголки чужих губ ползут вверх. Едва-едва, но точно ползут. Лина выдыхает с облегчением. — Извини, что отобрала у тебя конфету, — два тёмных изумруда смотрели в упор. — Ты уже, наверное, речь заготовила о том, как всем благодарна и как это для тебя важно. Джебисашвили замирает в ступоре. Ведь и правда заготовила. И даже пару раз прорепетировала дома перед пыльным зеркалом. И костюм полчаса выбирала. — Я действительно за тебя рада, — игнорируя насмешливую интонацию соперницы, процедила женщина, стараясь не смотреть в глаза напротив. Ебучее болото. И Джебисашвили чувствовала — утонет. — И я за себя, — пожала плечами питерская ведьма, зачем-то оглядев Лину с ног до головы. — Видишь, как благодатно получается. Её «благодатно» Джебисашвили мысленно перекатила на кончик языка и тут же сплюнула. — Всё-таки, мне с тобой больше понравилось… лежать в белом конверте, — прокрутила крупную серьгу на указательном пальце. Бровь Изосимовой взлетела вверх так мягко и изящно, будто бы она совсем не удивилась, а старательно делала вид. — Полежим с тобой ещё, — чужая ладонь медленно опустилась на плечо, а Джебисашвили так же медленно прикрыла глаза. — В белом конверте, естественно. — Естественно, — быстро согласилась Лина, чувствуя взгляд чужих зелёных на своих губах. Она понимала, что теперь не она контролирует ситуацию, и это выводило из себя. Ангелина уже больше месяца не принимала правила её игры, нагло перечёркивая их и вывешивая вместо них свои собственные. — Отпразднуем? — вдруг предлагает блондинка, после чего мысленно отгрызает себе язык. Изосимова на секунду будто бы выпадает из реальности. По-видимому, взвешивала все «за» и «против». — У меня дома виски есть, — определилась брюнетка, к слову, очень быстро. — Ахуенно. На самом деле Лине было достаточно того, что дома будет сама Изосимова, а пить она могла бы и воду из-под крана с корочкой чёрного хлеба вприкуску. *** Кухня у Ангелины на удивление светлая. Настолько, что Джебисашвили чувствует себя большим сгустком чего-то тёмного и неприятного. Изосимова медленно, не говоря ни слова, открывает бутылку с янтарной жидкостью и тянется к столешнице за стаканами. Лина как бы невзначай тянется туда же. Ладони соприкасаются «как бы невзначай». Джебисашвили чувствует на кончиках тонких пальцев приятное покалывание, а ещё чувствует себя гением, хотя где-то на подкорке головного мозга вдруг появляется мысль о том, что Ангелина всё прекрасно понимает, но блондинка эту мысль оставляет там же, не считая нужным пускать её в голову. Изосимова реагирует спокойно, сдержанно бросая быстрый взгляд на лежащие друг на друге ладони, после чего ставит стаканы на стол. Белоснежный, будь он неладен. — У такой чёрной ведьмы такой светлый интерьер, — хмыкает Джебисашвили, проводя подушечками пальцев по стеклянным граням. Женщина собирает тёмные волосы в небрежный пучок. Лина подмечает, что ей так лучше. — Я вообще бабонька непредсказуемая, — выдаёт вдруг ведьма с каким-то немым посылом. — Люблю непредсказуемых, — Джебисашвили уже два больших глотка сделала, а Ангелина даже к стакану не притронулась. Кухня вдруг заполнилась смехом. Задорным, заливистым, в какой-то степени даже дьявольским. Лина на секунду замирает, а затем взгляд серо-голубых врезается в чужие зелёные, сейчас более игривые, чем обычно. Болото. — Тебе лишь бы приключения на задницу поискать, — подмечает Изосимова и наконец делает один большой глоток, даже не морщась. Лина мысленно с ней соглашается. Ангелина мудрая. Ангелина читает её, как открытую книгу, несмотря на всевозможные магические защиты. А Джебисашвили даже нравится. — Красивая хоть? — большими светлыми глазами пытается изучить душу Изосимовой, на что питерская ведьма лишь снисходительность качает головой. — Ты? — Нет, задница, — теперь уже на кухне раздаётся смех их обеих, но брюнетку всё равно слышно больше. Старалась поглотить, подчинить, подавить. Доминировала даже здесь. Но Лина никакого давления не ощущала. Они обе Ангелины, обе, кажется, львы (да, Джебисашвили гуглила её дату рождения, семейное положение и много чего ещё, даже фотки с сыном нашла, но изображала искреннее удивление, когда Изосимова упоминала что-то из своей биографии), но обе такие разные. Абсолютно полярные. Если Изосимова была воплощением глубокой мудрости и невозмутимости, то Джебисашвили только её изображала, подавляя внутренних демонов изо всех сил. Видимо, не до конца подавила, раз сидит на чужой кухне, сверля питерскую ведьму большими серыми глазами и всячески перед ней унижаясь. — Тебе вообще на «битве» как? Нравится? — Джебисашвили по-хозяйски достаёт из чужого холодильника бутылку колы и доливает к себе в виски. Рядом с Изосимовой будто бы пьянела быстрее и хотела спасти ситуацию. Не спасла. — Терпимо, — кивает брюнетка, демонстративно наполняя свой стакан чистым алкоголем. До краёв. Слизывая попутно пару капель с горлышка. Лина левой рукой сжимает плотную ткань своих брюк.

«Что же ты, блять, делаешь, Изосимова?»

Держится. А Ангелина выжидает. — С колой тоже очень вкусно, — Джебисашвили легонько прикусывает нижнюю губу. Изосимова скучающе подпирает подбородок ладонью и, глядя своими блядско красивыми зелёными на блондинку, шепчет: — Не разбавляю. А ещё контроль не теряю и своих желаний не боюсь. Лина в недоумении уставилась на ведьму, попутно раздумывая, как красиво выйти из ситуации. — За свои желания, — подвинулась к брюнетке ближе, чтобы стукнуться бокалами. Отодвинуться забыла. Снова «как бы невзначай». — Скорее за твои, — ухмыльнулась Изосимова, но глоток всё же сделала. — А вдруг они у нас общие, — не сдавалась блондинка, нервно постукивая ногтями по поверхности стола. — А ты рискни, — пожала плечами Ангелина. — Проверь. Брови Джебисашвили подлетают вверх, а Изосимова всё ещё выглядит спокойной и невозмутимой. Женщине уже кажется, что если она всю одежду с себя снимет и ляжет на стол, Ангелина ничуть не смутится. Непробивная. Каменная, блять. — А вот и рискну, — выдаёт Лина, слыша в ответ уже привычный хохот. В тусклом свете кухонной лампы разглядывает в чужих зелёных янтарные островки. Всё равно болото. Холодное, зыбучее. Ещё стрелки эти кошачьи вечно рисует, хотя и без них настоящая кошка. Нет, пантера. Чёрная, грациозная, осторожная. — Душно у тебя, — Джебисашвили это всё порядком надоело. Глядя прямо в глаза питерской ведьмы, медленно расстёгивает две верхних пуговицы на белоснежной рубашке. Ангелина сексуально ухмыляется. Блондинке кажется, что она этим вечером делает сексуально абсолютно всё. Ухмыляется, но не ведётся. Молча открывает форточку, а Лина почти шипит.

«Какая же ты сука, Изосимова».

Джебисашвили продолжает упорно изучать её взглядом, с преимущественной частотой останавливаясь на приоткрытых губах, на время оставив все свои попытки соблазнения, которым она старательно училась тридцать семь лет. Ангелина своими болотными зелёными изучает её в ответ. Худая, угловатая, с правильными чертами лица и большущими глазами. Ей бы вырасти на пару сантиметров, свести свои идиотские татуировки и в модели пиздовать, а не во второсортных телешоу участвовать, но Лина нарочно выбирает какие-то хитровыебанные пути. Джебисашвили не может по-простому, по-человечески, ей в жизни всегда не хватает адреналина. Сейчас не хватает особенно. — Я привыкла получать всё, чего хочу, — шепчет блондинка, приблизившись к чужим губам. Изосимова, наконец, подаётся вперёд сокращая расстояние между ними до минимума и обжигая горячим дыханием чужие тонкие губы. Губы, которые уже приоткрылись в томительном ожидании. — Отвыкай, — только и выдала она, щёлкнув соперницу по носу. Лина закатила глаза и чуть ли не взвыла, сжимая ладони в кулаки и оставляя на коже следы-полумесяцы. — Ты меня не только с «белым конвертом» обломала, да? — в конце концов, признаёт собственное поражение, а брюнетка улыбается одними уголками губ, словно только этого и ждала. Джебисашвили вскочила со стула с намерением навернуть пару кругов по кухне, чтобы успокоиться. — Раз уж встала, налей мне виски, — с довольной улыбкой (чёрт бы её побрал) попросила Изосимова. — Всё, что пожелаете, Ангелина Юрьевна! — будто бы выплюнула блондинка, потянувшись за бутылкой и до краёв наполняя чужой стакан. — Благодарю, — кивнула женщина. — И я никогда не позволяю того, чего сама не хочу. Лина закипает, вспыхивает, злится. Она уже не понимает абсолютно нихуя. — Так зачем тогда этой мозгоеблёй занимаешься? — в бессилии почти кричит женщина, глядя на вечно спокойную питерскую ведьму. Изосимова смотрит на неё секунды две, а потом, не отрывая пристального взгляда, кладёт левую руку себе на колено, после чего ведёт выше по бедру. Джебисашвили сглатывает и, кажется, всё понимает правильно. Осторожно усаживается на чужие колени, чувствуя, что сердце готово выпрыгнуть из груди под аккомпанемент дикого хохота брюнетки. Изосимова заправляет прядь слегка вьющихся волос ей за ухо, изо всех сил стараясь не зацепить огромную серёжку. У неё получается виртуозно. Большой палец медленно ползёт ниже, задевая острый подбородок в то время, как Лина уже готова стечь под стол от невероятного желания дальнейших действий. — Ты ещё не поняла? — в чужих глазах пляшут бесы, судя по всему, попутно готовя для Джебисашвили зелёное приворотное зелье, потому что оторваться от них она не в силах. Болото засасывало. Механизм был запущен. Лина, к слову, давно её поняла. — Будем делать так, как хочешь ты? — почти хныча, пролепетала блондинка. Ангелина вновь прошлась большим пальцем по линии её челюсти. — Дошло наконец, милая моя? — Изосимова подаётся вперёд, попутно сжимая чужую талию в кольцо своих рук. У Лины перехватывает дыхание, и она втягивает живот настолько, что выпирают абсолютно все рёбра, в попытках усилить ощущение тех самых «бабочек». — Доминантка, блять, хуева, — выдаёт Джебисашвили и, кажется, хочет сказать что-то ещё, но не успевает. Ангелина наклоняется настолько близко, что щекочет лицо блондинки своими ресницами. Цепляет её губы своими сначала медленно и аккуратно, но привычная ей осторожность быстро уходит на второй план. Язык проникает в чужой рот, не встречая на своём пути и намёка на сопротивление. Ещё бы. Изосимова скользит языком по верхнему ряду зубов, слыша, как у Лины вырывается что-то похожее на «сука». Языки наконец переплетаются, соединяются и отпускают друг друга. И проделывают это, кажется, раз восемь минимум, пока у вечно курящей Джебисашвили не спирает дыхание. Нехотя отрывается, чувствуя, как внизу живота всё давным-давно сплелось в тугой узел и с каждой секундой всё сильнее тянуло. Блондинке требуется всего пара секунд, чтобы отдышаться перед тем, как с новой силой впиться в чужие губы, на этот раз абсолютно не церемонясь. Одна рука цепляется за Ангелину как за спасательный круг, а другая — стаскивает резинку с её волос, возможно, не слишком нежно. Ну и пусть. Заслужила, колдунья питерская. Или как там сама Изосимова говорит? Колдовка? Морозила больше месяца, пусть теперь отдувается. Ангелина перемещает свою ладонь к ней на шею, чуть сдавливает, а затем опускает вниз — на бёдра. Джебисашвили изо всех сил старается себя контролировать, но получается откровенно хуёво. Сейчас она была готова просто сожрать Изосимову, с наслаждением смакуя каждый кусочек. А брюнетка тем временем особо не спешит, осторожно проходясь пальцами по чужому телу. Маринует. Подготавливает. Знала бы, насколько Лина готова, ахуела бы знатно. Снова целует Джебисашвили, аккуратно расстёгивая пуговицы на светлой рубашке. По одной. — Да блять, — на последних трёх блондинка не выдерживает и резко тянет вещь в обе стороны. Сквозь причмокивания пробивается звук упавших на пол пуговиц, но им обеим, в общем-то, всё равно. Лина швыряет рубашку в неизвестном направлении. Вид соперницы в бюстгальтере производит вау-эффект даже учитывая то, что на «багажнике» все уже видели её в таком виде. С такого расстояния лучше. Ангелина оставляет лёгкий поцелуй на выпирающей ключице и тянет вниз сразу обе бретели. Застёжка щёлкает, а вещь летит куда-то к рубашке. Изосимова языком скользит вниз по чужой груди, слыша в ответ что-то невнятно-одобрительное. Джебисашвили впивается ей в шею короткими ногтями и прикрывает глаза. — До кровати дойдём? — шёпотом интересуется брюнетка. И Лина, конечно же, попыталась проматерить что-то в ответ, но получилось не совсем членораздельно. Максимум десять шагов до спальни казались блондинке вечностью, которую она прожила с огромным трудом. Женщина и выпила не так много, и провалами в памяти не страдала, но всё произошедшее дальше помнила какими-то отрывками. Лина падает на кровать, вновь цепляясь за Изосимову. Помнит бледное лицо перед собой. Два манящих зелёных омута. Болото. Чужие руки наконец потянулись к ширинке брюк, и Джебисашвили готова была прокричать «алилуя», если бы ей не заткнули рот поцелуем. Ангелина пальцами проникает под последнюю деталь гардероба, чувствуя, как дыхание соперницы становится до невозможности сбивчивым. Делает несколько круговых движений, настолько правильных, что Лина даже не хочет руководить процессом, но дальше заходить не спешит. И блондинка поняла, что просить её о чём-то — пиздец, какая проигрышная идея. — Посмотри на меня, — шёпотом просит Изосимова, левой рукой зацепив чужой подбородок. И Лина, блять, слушается. И Лине, кажется, даже нравится. Вглядывается в малахитовую радужку в то время, как её собственную едва-едва видно из-за расширившихся зрачков. И Джебисашвили понимает, насколько далеко зашла только, когда чувствует в себе аккуратные и неторопливые движения холодных пальцев. С каждым новым толчком всё сильнее хотела запрокинуть голову назад, но не могла. Блондинка была уверена, что с мефедрона проще слезть, чем отвести взгляд от питерской колдуньи. Темп нарастал, уголки губ Ангелины ползли вверх. Джебисашвили держалась из последних сил и ахуевала от того, что силы в принципе были. — Блять, Ангелина, я сейчас… Блять! — Давай, — прошептала прямо в ухо Изосимова, согнув пальцы внутри. — Сука, — из последних сил прохрипела Лина перед тем, как стремительно покрывающееся мелкой дрожью тело упало на простынь. Лина забыла обо всём на свете. Лине было настолько хорошо, что пришлось вспоминать, как дышать, говорить и хотя бы минимально функционировать. Несколько глубоких вдохов и выдохов. Несколько секунд без пленящих малахитовых. Задыхалась. Не могла. — Это было ахуенно, — заключила Джебисашвили, пока её заботливо накрывали одеялом. Ангелина вновь засмеялась. Уже невозможно привычно. Уже как-то по-родному. — В твоём стиле, — подметила Изосимова и улеглась рядом. — Ну извини, на твоём старославянском похвалить не могу, — глаза уже слипались, но силы съязвить ещё были. — Я знаю, — заметила женщина. — Ты не умеешь. — Те, кто умели, сдохли давно, — возразила Джебисашвили. Ангелина хмыкнула куда-то в подушку, за что получила лёгкий укус на шее. Официальная версия звучала как-то так. На самом деле блондинка просто хотела оставить хоть какой-то след от своего присутствия. — Я обниму? — Конечно. *** Лина не может вспомнить, когда спала настолько спокойно. И что-то подсказывало ей, что дело не в качественном виски и даже не в невероятно качественном сексе. И голова у неё, кажется, болит не от выпитого вчера алкоголя, а от тяжеленных мыслей. Изосимова курит на балконе, задумчиво смотря куда-то вдаль. Блондинка хочет подкрасться незаметно, но её план с треском проваливается. — Да слышу я, что ты костями гремишь, — на губы Ангелины ползёт лёгкая ухмылка. — И тебе доброе утро, — Джебисашвили улыбается так искренне и широко, что ей самой от себя становится противно. Вся такая приторная и ванильная. И как Изосимову не стошнило ещё? Блондинка обнимает со спины и плавно выхватывает сигарету из чужих пальцев, после чего медленно затягивается. — Что на завтрак любишь? — Ангелина поворачивается к сопернице. — Секс, — не думая выпалила Джебисашвили, с той же широченный улыбкой глядя на чужие закатанные глаза. И глядя на мутную зелёную радужку, Лина в сотый раз подтверждала свои догадки. Ебучее болото. И она, кажется, утопилась добровольно.