Змеи и лестницы

10 января 2004-го — Теперь я готова поговорить об этом. — Как мило. — Я убила детей? — Гермиона произнесла это так вопросительно и так шепотом, словно одна фраза может стать причиной ее заточения в ад. Она села возле стола Люциуса и машинально согнулась над поверхностью. Интрига и страх смешались в один узел. Малфой старший сузил глаза и рукой намекнул на границы, но она не отпрянула. Наивная храбрость. Только одно это действие помогло понять, что она очень одинока, и убить ее будет слишком просто. Люциус и Гермиона изо дня в день строили догадки друг о друге, вешали клише и никогда не спрашивали об истинной природе того или иного. Просто потому что никто из них бы не ответил достаточно серьезно. — Вы мне скажите, что произошло. — Ну со стороны это так не выглядело … — С вашей стороны, мисс Грейнджер, все вообще выглядит слишком иначе, — хмыкнул мужчина. Гермиона была логичным человеком, по крайней мере, большую часть времени. Она заблаговременно подумала, что для этого разговора ей понадобится отчет с той … операции. — Бросьте, даже ваш чертов Гарри Поттер предал вас. Хватит доверять людям. Ей показалось, что в эту секунду она боролась ни с призраками прошлой войны, ни с демонами этой, ни с Гарри, Драко или Люциусом. Она боролась сама с собой, оставшись одна во всем мире. И нечего тут плакать и сожалеть. «Большие девочки не плачут, ты ведь еще помнишь это?». Гермиона тщательно скрыла огромную льдину внутри, которая не собиралась таять. Жаль, что Люциус давно все разгадал. Вдох. Раз, два, три, четыре. Выдох. Вдох. Раз, два, три, четыре. Выдох. И она вернула былую дистанцию десятилетней давности. Или сколько там прошло? Прошло ли? — Вы видели, что они умирают. — И решила помочь. В голове Малфоя крутились разные мысли о том, как бы грамотно преподнести информацию. Он хотел поставить ведьму на место, сравнять землю под ними. Но одна лишь ее маленькая искорка в глазах, и мужчина слегка захлебнулся. О Люциусе Малфое можно было слышать и говорить разное. Но дети, обычные дети были некоторой слабостью. Это случилось так давно, что он уже перестал спрашивать себя, откуда растут ноги гребаного желания защитить. И почему мисс Грейнджер, грязнокровка, любовь его сына, выпадала из этой программы защиты. Каким образом сейчас начало колебаться это чувство? Он совершенно определенно еще разрушит до основания почву под ее ногами, опустит до его уровня. А пока что … пока что нотки отцовской настороженности отдавали корицей на языке, черт его побери. «И ее тоже», — добавил мужчина. — Вы пытались затянуть их раны, припоминаете? Грейнджер кивнула. И он кивнул тоже. — На детях был Империус, умно спланированный. При любой попытке помочь, даже внешней, они должны были умереть. — Но я не могла об этом знать! — Но вы больше не ребенок! — Она повышала его градус, заставляла повышать громкость. Драко всегда это нравилось — ее умение заставлять чувствовать. Люциуса — бесило. Гермиона потупила глаза. Все так. Больше не ребенок. — Благими намерениями, мисс Грейнджер …, — он вернул контроль дыханию. — Из детей выкачали кровь, затем дали сахар. Позже она опробует Империус на крысах. — Возможно, после театра, который Пожиратели там устроили. Это все неважные детали. Позже она подтвердит, что Империус под действием сахара работает. — Империус запретил им показывать муки и терзания, которые наполняли их. Вероятно, было два заклинания. Позже она убедится, что Империус никогда не работает в знак спасения. И никого не спасет. — Как только они начали кричать … — Как только они начали кричать, сработал второй. Запрещающий помогать им. Даже обезболить. В одном вы правы. «Замолчи, Люциус», — видит Мерлин, он пытался заткнуться. — Дети и так бы умерли. «Она — грязнокровка», — тщательно убеждал себя. — Ваша помощь убила их моментально. Возможно, к тому времени вас уже не было в кабинете. И саму смерть вы не застали. Но. Вы. Их. Прикончили. — Они мучились бы. «Утешайтесь», — старался язвить. — Они умирали в агонии. Я помогла боли исчезнуть на долю секунды, и затем они умерли в …, — она не осмелилась. «В спокойствии», — в голове закончил мужчина. Он глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Челюсти сжались непроизвольно. Ни о каком одном уровне речи быть не могло. Как и всегда. Впрочем, пока что. — Мисс Грейнджер, я прошу в моем доме помнить о манерах. Ведьма опомнилась и снова нашла себя в слишком близком расположении к Люциусу. Она не успела выпрямиться, как с хлопком появились стол, стулья и еда. Обычно Гермиона не задерживалась, и потому не понимала, как стоит поступить сейчас. И вот что странным образом нравилось в Малфоях и раздражало — они одновременно заботились, чтобы ты оказался в неловкой ситуации, и нет. И если тебе везло, то: — Поешьте. Составьте мне компанию. — Звучит как угроза. — Ах, опять мнение с вашего угла зрения. Если первое общее задание с Люциусом в, так называемых, полях получилось с виду как самая обычная операция двух орденовцев. То к совместному обеду она не готова. У Гермионы были и какие-никакие манеры, и грация, но могла ли она их поставить рядом с аристократизмом и годами обучения Малфоев? Это вряд ли. Даже она признавала это. Грейнджер размышляла, есть ли ей дело до того, как ее воспримет Люциус с этой стороны — бытовой. Чертовски не хотелось думать о Драко и их странной связи. И важно ли это было для Драко? Подобие его династии? Как долго Гермиона задавала себе, нет, задавила себя одними и теми же вопросами. «Пожалуйста, скажите ему, что я еще тут, на том старом месте. Стою. И скажите, что я жду. И все думаю, передумываю и не знаю, где зарыта наша с ним правда». Грейнджер никогда не расставляла точек, хоть и старалась дать понять, что быть между ними ничего не может. «Добивался ли он меня? Или хотел признания? Вопрос спорный». То он кажется до ужаса скользким, то они болтают понимающие речи, и Гермиона уже готова поиграться в жизнь. Пока мысли волной приходили и уходили, ведьма медленно располагалась за столом. И вдруг новая идея захватила ее сознание — как бы не был хорош мужчина напротив по магическим критериям, он был трусом. И теперь в этом не было сомнений. Дело в том, что в ее глазах, на ее опыте, Люциус то и дело пытался сбежать. Она не знала все подробности о войне и его службе в те периоды. Потому как скиталась от догадки к догадке с Гарри и Роном. Но абсолютно точно ей казалось, что этот волшебник не умеет смотреть врагу в лицо с расстояния вытянутой руки. Непонятно, кичиться или расстраиваться, но она, Гермиона Грейнджер, умела. — Уходим. — Да ради бога! Вы всегда так делаете? Уходите? Может, хватит уже? — А зачем нам тут оставаться? — Сражаться, черт вас побери! Вы должны сражаться. За себя, за будущее и потому что у них было такое задание. Она, конечно, не озвучивала этого вслух, но подразумевала в своем крике. И то, как Люциус напрягся и изменил траекторию от побега к заданию, говорило о том, что у нее получилось надавить на больное. Или он позволил подумать об этом в таком ключе. — Необязательно так громко стучать ложкой. Гермиона действительно громко размешивала сахар, но что в этом было неуместного? — Увы, здесь не подают какао с зефиром. Он насмехался, но затопленной в страхе возможной встречи с Драко и желании этой самой встречи — ей даже не удалось уловить язву в словах Люциуса. Что он знает. Что откуда, мать его, все это знают. Она — не яркая особа в их доме, чтобы такое запомнить. Какое и зефир. В доме, где не готовят сами себе. Но вы ведь уже помните, как слепа Гермиона Грейнджер в вопросах любви. Как она ни разу не уличила Драко на случайных взглядах в Хогвартсе, хоть и ... хоть и постоянно наблюдала за ним сама. Ради дела, конечно. Реддл и все такое. «Прочь», — она изо всех сил отгоняла новогоднюю ночь, о которой никто не должен был знать. — Я готова поговорить сегодня и об ошейнике. — За столом принято есть, а не болтать. И сидеть с закрытым ртом, разумеется. Вовлечение. Вот чего не хватало Люциусу по жизни. Он словно никогда в жизни не интересовался ничем, кроме самого себя. Гермиона знала, что он любит свою жену, беспокоится о сыне и своем статусе. Но это тоже не было тем увлечением, которое перекрывало среднестатистическое жизнеобеспечение. Это не про то, когда ты временами меньше ешь и меньше спишь, потому что занят физически и ментально чем-то важным. Особенным. Вывод о нем колебался на языке с первого дня их знакомства когда-то в прошлой жизни. — Вы трус, мистер Малфой, — спокойно заключила она, подбирая вилку с салфетки, — вы не умеете бороться. — Пока это не мешало мне жить, — Люциус тоже был спокоен. Он не реагировал на заявление той, которая в его глазах занимала меньше, чем пустое место, — так и зачем, скажите на милость, что-то менять? — Потому что, — Гермиона пожала плечами, — урок будет повторяться, пока вы его не усвоите. 11 января 2004-го Возможно, именно так подкатывает депрессия. Через апатию и выгорание. Кроме работы у нее не было ничего последние месяцы. Кроме школы у нее не было ничего в течение взросления. Кроме войны у нее не было ничего. Кроме нескончаемых ночей. Кроме постоянно обучения. Кроме стремления быть лучше, чем вчера. И она даже не успевала задуматься об этом раньше, пока одна светлая макушка не показала ей, что все же она не свободна. Что она чего-то лишается. Даже не зная наверняка, хочет ли. Сам факт того, что было что-то недоступным для нее, — огорчал. Гермиона хотела на каток, сходить в кино и на новую выставку в арт-галерею. Хотела флиртовать за утренним кофе со случайными глазами. Быть легкой, и пусть даже кто-нибудь ее осудит за это. Сегодня она не была против. К Джинни ей больше не хотелось. Она периодически задумывалась, как незаметно и тихо по швам расходится институт дружбы. Она не могла думать ни о ней, ни о Гарри. Гермиона ощущала их затишье как предательство. Ее недетский мозг пытался объяснить ей, что Гарри занимает важную должность и следует обязательствам и протоколу, коим она тоже, между прочим, не сопротивляется. Практически. Даже если Джинни приняла его сторону молчания или не имела сил на Гермиону, то Грейнджер не имела права обвинять ее в этом. Пока все логично. Но в груди сжималось до боли от осознания, что дорога в одно из пристанищ стала туманной и размытой дождем. С родителями она не общалась тоже. По крайней мере, попытки их разговоров нельзя было назвать хотя бы дискуссией. Хотя бы монологом. Кто еще был в ее жизни? Герои войны, с которыми они старалась не общаться дольше раза в полгода-год? Рон, с которым они и дружбу, и отношения не удержали. Дальше по списку мог стоять Блейз, но она вычеркнула это имя. Они наверняка могли считаться друзьями, но стоя под одной гильотиной, как старшая по званию она должна была закрыть его. Должна была быть для него примером и опорой. Гермиона думала, что если покажет слабость, то осунется и он. Поэтому крепилась и пока что плакала только на руках Малфоя. В этом потоке мыслей Драко тоже не было, она не хотела пускать так близко даже его тень. Не пускать к боли и внутреннему одиночеству. Может, стоило выпить кофе в стенах Министерства с Джейми? Он часто улавливал волны ее состояния. Поэтому иногда они не спали, молчали или говорили. Что-то приятное в тех отношениях все же было. Он, признаться, всегда понимал ее, просто требовал больше. Тебе никогда не хотелось пожить для себя? Пошляться по улицам, не зная куда идешь, я имею в виду попытаться найти себя. На лице Гермионы расползлась улыбка. Маленькая мотивация, рожденная тем, что она оказалась на дне. Никто не может представить, на что способен человек, который наконец-то понял, что у него нет другого выхода. — Гермиона, ты всегда будешь волшебницей? Ну ... если бы был выбор? — А нам всегда нужно будет спасать мир? — Гермиона вспомнила диалог, но не смогла вспомнить, сколько лет прошло с того дня. В голове колыхнулись надеждой южный ветер и они втроем. На высоком холме в тени столетнего дуба. — Кончится война. И будет у нас другая жизнь. — А я, черт, даже влился во все это. — Рон, ты постоянно отговариваешь нас от каждого плана. — И? Я давно смирился. И между прочим — перестал удивляться. — И бояться, — Гарри кивнул. Они все перестали бояться. За свои жизни как минимум. — Да, поэтому если миссия ... разгадывать, иногда жертвовать. Если в итоге это помогает спасти жизни, я хочу быть тем, кто на хорошей стороне помогает этому случиться. Гарри молчал в знак согласия, и разговор увел их в мечты о будущем. Светлом и счастливым. Прошло, может, два часа, когда они поднялись на ноги, чтобы продолжить путь. Рон ушел вперед, проверяя территорию вокруг на случай неожиданных гостей. А Гермиона обернулась к Гарри. — Я не успела ответить на твой вопрос — всегда ли я буду волшебницей. Ты точно будешь. Ты умеешь находить удовольствие в том, что ты делаешь, будь то операция, которую ты успешно проворачивал уже тысячу раз, или обучение. Гарри был внимателен и слегка обеспокоен. — Мое участие в мире магии — это как съесть кусочек шоколада. Удовольствие длится десять секунд, и потом его нет. А со мной остается боль людей, когда приходится сообщать плохие новости, которые мы узнали. Она остается со мной навсегда. Гермиона пыталась сделать вид, что произносит что-то совсем неважное. Что-то между прочим. — Хочешь знать, всегда ли я буду волшебницей? Я правда не знаю. Сейчас я здесь, и завтра буду здесь. Но знаешь, если мне когда-нибудь удастся ... ну не знаю ... выйти замуж и родить детей. Или если мне повезет и я не буду нуждаться в деньгах. Я уйду и ни разу не оглянусь. И как она забыла про это. Впервые в жизни она осознала, чего хочет. Это был новый план. Личный. Только ее план. И он грел. Она закрыла глаза и позволила записать это в памяти. «Первое. Закончу дело с артефактами. С любыми последствиями. Отдам по итогу я лестницу или нет. Закончу, сдам отчет и пожму руки». «Второе. Я уволюсь». «Третье. Сниму все накопления и продам квартиру». «Четвертое. Ткну пальцем в карту и уеду в любую точку мира. Волшебную или нет». «Пятое. Уеду. И буду жить самой простой жизнью с дурацкими досугом и хобби». «И никогда. Никогда. Никогда не оглянусь». И в момент, когда она с нажимом в голове вырисовывала последнюю точку, стрельнули глаза Драко. Там, внутри, появился он. То, что позволяло какое-то время внутри биться. «Это останется с тобой». И в этом заключалась горькая правда. «Все это останется навсегда в тебе. Куда бы ты не завернула и скольких бы людей не оставила забытыми». Можете сжечь поселения и тщательно спрятать трупы, менять перчатки каждый понедельник и покорять вершины. Яро верить в иной результат при перемене мест слагаемых. Но однажды, однажды прошлое снова привидится и легко помашет рукой. Точно: «Я тут». Словно: «А ты повзрослел». В протест самой себе она заговорила вслух: — Я уеду, слышишь меня? И это будет не побег. Это будет мое чертово вознаграждение. В вихре этих мыслей Грейнджер решила, что ей нужен выходной. Да, ее работа спасает жизни в теории, но на практике — сегодня никто не умрет, если она будет глупо лежать на полу своего кабинета. Тягучее, несвоевременное чувство ответственности заставило ее однако перед этим записать все, что знает и думает про ошейник. «Черный ошейник, толщина — 0,7 дюймов, кожа дракона, не оставляет синяков. Наши эксперименты: Блейз надел на крысу ошейник (прим. — ошейник крепится на шею любого размера). Он пожелал, чтобы та станцевала чечетку, и незамедлительно крыса сделала это. Обратно Блейз с легкостью снял собственноручно ошейник, я этого сделать не смогла, меня отталкивало простыми заклинаниями. Затем мы тестировали на мне. Блейз раздавал приказы, накладывая на меня Империус. Сработало более мощное заклинание. Я не могла двигаться и говорить, а мои руки обжигало. Только после отмены Империуса Блейз услышал мои крики, и я смогла оторваться от артефакта. Мы попробовали снова. Три раза. В первый я поставила преждевременное Протего, чтобы действия ошейника не задели меня. Но это было зря, после Империуса и моего внушенного желания снять артефакт, меня с силой отбросило на приличное расстояние. Во второй раз я попала под струю воды, которая, в прямом смысле, топила меня. Пока Блейз не вмешался, я захлебывалась в потоке без возможности противостоять магии или стихии. И в последний раз — Сектумсемпра. И, разумеется, я задавалась вопросами — придумывал ли артефакт сам разные наказания? Была ли иерархия? Или рандом? Еще тогда я задумалась о природе зависимости хозяина и ошейника, а затем, во время лечения в мэноре, однажды заявился Блейз. Драко рассказал про искренность желания хозяина и, что Забини смог войти с его разрешения, если бы его дала я — Забини бы не смог. И именно тогда ваш сын пояснил, что даже под действием Империуса этого бы не произошло. А потом был разговор с вами. И как вы помните, дом чувствует своих хозяев. И если они против своей воли дают разрешение, дом защищает обитателей. Стоит хорошо постараться найти причины для перемещения врагов в поместье. Вы уточнили, что дом подбирает разные наказания. Новые попытки грозят более серьезными заклинаниями, но не смертельными. На этой прекрасной ноте я заканчиваю свой срез в надежде, что вы как следует поразмыслите и дадите ответы в следующий визит. Всего хорошего. Г. Г.». 12 января 2004-го — Как там твой план, Грейнджер? «И лучше бы тебе ответить, ведь ебаный меч Годрика, мать его, Гриффиндора, не сработал». Блейз выглядел чересчур уставшим. Его задание с зеркалом не двигалось, победить артефакт не получалось, а потому и в остальных вопросах он не двигался. — Я хочу следующий пункт! «Надо надавить лучше». «Столько лет общаться, терпеть и дружить с Драко Малфоем и не научиться манипулировать людьми!». Он сердился, ерзал на месте и пытался придать своей персоне важности. — А где же твои солнышко, котенок, милая? «С чего начать, милая. С просьбы Драко или его молний в глазах при каждом упоминании этих словечек? Или с того, насколько мне плевать на беспочвенную ревность Драко, и я просто зол». Гермиона выглядела паршиво, но это был привычный ее вид. Блейз считал ту и красивой, и притягательной. Но … как бы помягче … она порой выглядела так, словно ее пожевали и выплюнули. Вечно похороненная мыслями, теориями, книгами и друзьями, которым дела нет до ее переживаний. — Значит, поменяемся. Я могу … — Я, блядь, не тупой сквиб, — ее глаза округлились, и пусть, — я могу справиться с тем, чтобы изучить информацию и применить ее. — Я просто … хотела сказать, что смена деятельности даже в рамках одной сферы бывает полезна. Она держалась, но глаза покрылись грустью. Забини не хотел трогать ее эмоциональное поле, но ему нужны были видимые продвижения, воздух и секс. Его проглатывало все, что происходит вокруг. А сдаться он уже не мог. Гермиона так сильно вошла под кожу и изменила его отношение к работе и обязательствам, что … он просто уже не мог представить, как бросит артефакты и ее. — Хорошо, Блейз. Давай просто оставим зеркало ненадолго, — она разговаривала так, словно перед ней стояла рысь, — завтра у меня встреча с доктором, который в течение последних 30 лет исследует здоровье одной семьи и их весьма интересный диагноз. Она пыталась говорить как с ребенком, завлекая и успокаивая. И ему это нравилось — то, как девушки перед ним менялись, чтобы угодить его доброму естеству. «Нужно рассказать об этом Малфою. Дорогой Драко, твоя кошечка ... Нет. Он с ума сойдет от ее покладистости». «А потом убьет меня». — Как я должен подготовиться? — Выспаться. — Сон не спасает, если у тебя устала душа, Грейнджер. Мне ли напоминать об этом тебе, мое милое солнышко. — И … видит Мерлин, я не хотела. Гермиона сбежала из исследовательской, но быстро вернулась обратно с бутылкой огневиски в руках. — Почему здесь только половина? — Потому что я тоже устала, Забини, моя милая тучка. 14 января 2004-го Гермиона и Блейз больше не передвигались в своих обликах. По крайней мере, старались не забывать. Но они в некотором роде были молоды и глупы. Совершенно безрассудны, когда увлечены. «Вовлечение». Коридоры ирландской больницы выглядели милыми, словно их разрисовывали дети. Ни намека на удручающий желтый или рвотный зеленый. Почти приятно. Простая легенда о диссертации и про запас разрешение на маленькое туманящее заклинание. Однако врач оказался сговорчивым, и не было желания говорить об этике. Ничего нового, впрочем, она и не узнала. — Это неизбежно. Больной всегда умирает. Рано или поздно. На сегодняшний день максимальный срок — 36 месяцев. — А минимальный? «Семь». — Семь. — Симптомы? «Потоотделение, узкие зрачки, менопауза или импотенция, повышение давления и пульса, гипнагогия». — Потоотделение, узкие зрачки, менопауза или импотенция, повышение давления и пульса, гипнагогия. — Как понять, что болезнь прогрессирует? Доктор вынул листок из наверняка заранее подготовленной папки. В заголовке — «Стадии Фатальной семейной бессонницы». «Первая стадия, четыре месяца — пациент страдает от тяжелой бессонницы, панических атак и фобий. Вторая стадия, пять месяцев — панические атаки и галлюцинации. Третья стадия, три месяца — полная неспособность спать, быстрая потеря веса. Четвертая стадия, шесть месяцев — пациент перестает говорить и не реагирует на окружающее. После чего — смерть». — Условия ремиссии? И только сейчас Гермиона посмотрела на Блейза. Она была сильно удивлена его надежде, поводов для которой не давала. — Это вряд ли. Эффективность снотворных полностью отсутствует, поскольку болезнь уничтожает сам механизм сна, а не нарушает его процессы. Гермиона решила, что получит разрешение позже, а потому: — Петрификус. Это все знакомая мне информация. — Есть предложения? — Это единственный врач, кто занимается исследованиями в наше время. И я не думаю, что он расскажет о них. Хочу закончить это задание до лета. «Летом так расширяется список стран с хорошей погодой у моря». — И я, — Забини кивнул. Гермионе вряд ли нужно было его одобрение, но чисто из вежливости она позволила их маленькому диалогу состояться. Левая рука уже откупорила бутылек с сывороткой правды. — Какого рода исследования вы проводите? — Пересадка генов и органов. — И все? Это же … и так предполагается. — Еще лоботомия. — Зачем? — Теория о том, что все ошибались, и дело не в генетическом коде, а в мозге, который формирует новое существование человека и влияет на его жизнедеятельность. — Предпосылки? — Просто теория. «Мерзко». — Успехи? — Как я уже сказал, ремиссии быть не может. Летальный исход. — Промежуточные успехи? — Лоботомия. — Подробнее. — Она и увеличила срок жизни до 36 месяцев, но без ремиссии. Просто этап, в который была проведена операция, отдалял приближение следующей стадии. Гермиона достала свои исследования над крысами. Все заметки, предположения, вероятности. Ей было важно узнать, что он думает, хотя в его профессионализме после слова «просто» она уже сомневалась. — Очень маленький цикл жизни, но … симптомы очень похожи. — Но не стадии. — Я бы сказал 99% попадание в диагноз. — Что посоветуете? Тоже лоботомию? — Если у вас есть возможность — убивать сразу. «Святой альтруизм».

***

— Могу сказать, что лишь примерно понял, что произошло, — начал Блейз, упав на диван в исследовательской, — но это ведь не было полезно, да? — С какой стороны посмотреть … С вашей стороны, мисс Грейнджер, все вообще выглядит слишком иначе. — Если честно, я думаю, что все эти вещи, — она обвела рукой артефакты, — нужно уничтожить. Описать их действия и последствия? Ладно, хорошо, допустим полезно. — Будущее и все такое, — Блейз улавливал ее сарказм. — Точно. Но если нужно найти причину уничтожения, что ж, мы это сделаем. Поэтому, милый, — она хихикнула, — сегодня, думаю, мы добились разрешения на ликвидацию. Он ответил взаимным смешком, и ей стало легче на несколько прожитых месяцев. Она позволила себе закрыть глаза и подышать этим выводом, насладиться. — Ты наконец-то перестал злиться. — Знаешь, когда у меня плохое настроение, я просто вспоминаю размер своего члена, и мне становится полегче. Она сощурилась и привычно покачала головой с легкой улыбкой. А он с удовольствием отметил, что хотел бы видеть здесь Драко и его реакцию на его член. Точнее рассказы о его члене. Точнее когда он рассказывает о своем члене Грейнджер. Гермиона ходила из одного угла в другой. В конце концов, даже если они не придумают, как избавиться от артефактов, львиная доля задания будет выполнена. Гермиона даже позволит себе уйти раньше, если они разгадают все до лета. Пора учиться относиться ко всему проще. Хороший день, чтобы начать. Сейчас на их счету минус два — минус зеркало и сахар. Возможно, еще и скульптура. Надо будет завернуть побольше ужасающих эпитетов в отчет. Ведьма теплится надеждой, что скоро вычеркнет из этого списка и ошейник, хоть и не считает его особо опасным. Ах, опять мнение с вашего угла зрения. «Это правда». Грейнджер боится, что передумает, и ровно столько же ждет, когда оставит всю эту сволочную жизнь. 17 января 2004-го Она снова пила вчера, поэтому не была взбудоражена шумом из туннеля для сов. Стучали где-то внутри стен здания Министерства, но казалось, что из ада. Станет ли стресс ее личной причиной алкоголизма, если сегодня она вновь уснет лишь под действием нескольких крупных глотков огневиски. «Черт возьми, вы собираетесь взять себя в руки и продолжить работу? Надеюсь и еще верю в ваше благоразумие. Л. М.». Она фыркнула. — Инсендио. Гермиона сидела, укутавшись одеялом, и пыталась найти в себе силы вынырнуть из теплой постели. Голова гудела, а взгляд сосредоточился на завядших нарциссах. Он ведь пришлет еще? Или два букета это уже слишком для него? Или слишком для нее? Блейз караулил ее под дверью с четырех, поэтому она взвизгнула, наткнувшись на его фигуру под дверью. — Возьми меня с собой. Туда, — добавил он шепотом, — куда ты постоянно уходишь по выходным. — Забини, — прыснула она, — ты не захочешь делать то, что делаю я по выходным. Следующие пять минут они бились молча. Он явно пытался отыскать в ее глазах правду, и обычно именно ее глаза открывали все секреты Гермионы Грейнджер. Но не сейчас, и не эти секреты. Она вложила все упрямство и непреклонность в выражение лица. Блейз просто не должен знать, какое изощренное предательство она задумала, а Кингсли подписал согласие на него. Блейз просто не выдержит предательства сам. Кто она такая, чтобы заставить изменить другу? В этой точке невозврата это касалось бы только его и Драко. Она отрицательно мотала головой, чуть стыдливо пряча взгляд. — Тогда останься … я прошу тебя, останься. — Может, тебе все же пожить у Малфоя? Я все чаще думаю как бутафорски выглядит наше заточение. Уверена, раз нам так милосердно предоставляют поместье Драко, то мы можем выбрать зеленые спальни. — А ты пойдешь со мной? Вновь отрицательный жест. Давай еще раз. «Разобраться, закончить, уволиться, уехать». Незачем ей отлынивать от плана. Она скучала по заносчивым глазам в их исследовательской, по сильному духу и упрямым фразам. По страстному характеру. И ей так это все шло! Их разговоры или препирания, тандем или разбросанность чувств. Гермиона в мэноре Малфоя? Да, она хочет. Но, вероятно, даже в пять утра может предположить, к чему приведут еще пару вечеров вместе с Драко. Она не могла отбирать у себя будущее. Жаль, что не понимала, что отбирает и настоящее. Не давая даже шанса, боясь гнева Люциуса, нарушая законы, держа свое слово днем, нарушая по ночам. В общем, по-хорошему взять и принять правду, что ей нужно от него больше, но конкретно сейчас не хотелось бы рисковать. Переночевать, а не перезимовать с этим. И идти дальше. Дело не в мире, который сошелся на нем клином. А в мысли о потерянном, которая застряла, и ее надо бы переварить. И надо бы оставить Драко, иначе это все будет только тормозить. Как всегда тормозило и держало в запасе его. И нечего выдумывать и примерять на себя. За столом в поместье Австралии ее ждали исписанные пергаменты и чужие перья. — Нашли кандидатку получше? Люциус метнул взгляд, и что-то неадекватное отражалось там, на дне. — Доверитесь ли вы мне в проведении эксперимента с ошейником на вас? Гермиона не верила своим ушам. Конечно, нет. Что за бред.