Змеи и лестницы

2 января 2004-го — Какой кабинет? — Где вы убили детей. Мозг работал в ограниченном формате. Но это ее пригвоздило, до сих пор она старалась об этом не думать. Удобная привычка мозга — забывать то, что вредит иммунитету. Сейчас затуманилось все, кроме инстинктов, магию врага она чувствовала кожей. Быстрый блок, выпад, атака. Кто-то был здесь еще. Дай сил разобраться хотя бы с одним дерьмом. — Я пойду за ним, — Гермиона приказала себе собраться. В передышке, которую они не могли себе позволить, Люциус грубо схватил ее за запястье. — Оставьте это, — прорычал он, — сейчас важнее … — Но нас могут убить! Мы не можем постоянно прятаться! — Теперь мы в ловушке, довольны? «Черт возьми, он в этом меня обвиняет?». Она обернулась и увидела, что Люциус наспех создал некий купол, заключив их в вакуум — ее, его, скульптуру, которую они двигали с помощью магии, и Макнейра. «Нет, это уже не позволительно». — Сколько у нас времени? — Мало. «Как полезно». Они кинулись к кабинету, пока побитый Макнейр буквально полз за ними. Не на вывернутых руках как Белла, но жутко так же — в змеиной манере. Это было любопытно — в кабинете, в том, что находился внутри другого, действие скульптуры прекратилось без всяких тряпок, а Макнейр обмяк. «Беллатриса будет посильнее духом». Люциус недоверчиво смотрел на Пожирателя, а затем выхватил нож из рук гриффиндорки. — Эй! Он резал скульптуру, затем Макнейра, после по-недоброму взглянул на гриффиндорку. — Зачем здесь? — Она не боялась, просто искренне не понимала. «Глупо. Здесь и так не работает скульптура». Гермиона выхватила обратно нож магией, словно они дурачились в общей гостиной. Это же было так вовремя. Первые минуты не происходило ничего, и это добавляло усталости, потому что нож точно был пригоден именно здесь. Пазл должен был сложиться — хоть каким-то образом — обязан. Она выпустила немного крови на жертву и скульптуру. Но Макнейр не двигался и выглядел нелепо с пятнами от крови ведьмы. Вспышки за дверью и куполом становились громче, им придется столкнуться с врагом лицом. Гермиона услышала, как Люциус очищает магией кабинет, избавляется от следов. Макнейр мелко потряхивал пальцами, а она позволила себе думать. Итак, школа. Она училась в этой школе, герб которой откидывала тенью скульптура. Гимн которой связан с вендеттой. Для вендетты ей подарили нож или не подарили, а … а предупредили. Про месть ей уже известно: Пожиратели не исчезли. Так и как нужно применить гребаный нож? Теория за теорией, и ничего интересного из этого не волновало кровь. Это было сродни стогу сена, в которой она ищет иголку, чтобы ухватиться хоть за что-то и продвинуться в деле. — А что, если я забыла про книги? Есть знаменитая история об архитекторе. Он проектировал здание библиотеки. С каждым годом здание оседало. Люциус скривил губы от нелепости, которая выходит изо рта грязнокровки. Но все же скосил взгляд в ее сторону. — Он забыл учесть вес книг. Вдруг и я ... тоже упустила какую-то важную деталь. Малфой выпрямился и отчеканил: — Уходим. — Да ради бога! Вы всегда так делаете? Уходите? Может, хватит уже? Она снисходительно посмотрела ему в упор. — Мы остаемся, чтобы разобраться с этим, Люциус. Это было не в манере мужчины, но случайно ошеломленный ее уровнем храбрости, чувством ответственности, он заткнулся. Гермиона выпрыгнула из кабинета как адреналиновый наркоман, и вспышки заклинаний заискрились под потолком. Новые маски на лицах старых Пожирателей имели схожесть со скульптурой. «Поэтично». Никто не выигрывал, и никто не проигрывал. Спустя три минуты бессмысленного кидания не слишком-то серьезных заклинаний Гермиона осознала, что за ее плечами никого нет. Она безошибочно кинула Петрификус, и стояла у тел двух противников, чтобы заглянуть в их лица. — Их нельзя сдавать, — рявкнул Люциус, — не сейчас. Гермиона это понимала, но любопытство брало верх. Могла ли она знать повстанцев? Был ли среди них Уоррингтон? Для нее это знание было жизненно необходимым. Сзади раздался звериный рев, потому что Малфой старший предупреждал не доверять ему. Он кинул Макнейра вон из кабинета, как и скульптуру. Уолден бросился в сторону Грейнджер и завис над ней. Гермиона воткнула нож чуть ниже груди и прокрутила. На автомате. Пусть все твои раны станут смертельными. Глаза оставались безумными. Нервы — стальными. Он на секунду застыл, а затем зашелся неподдельным воем, расцарапывая пол, на который рухнул. Люциус палочкой отправил скульптуру обратно в Министерство. Вряд ли в попытке защитить Гермиону, скорее ... кое-что попробовать, потому что взгляд его стал хитрым. Как и предполагалось, Уолден не перестал яростно превращать пальцы в мясо. Вспышка. Дважды два. Грейнджер в ответ лисьему взгляду громко ухмыльнулась. Магия не могла заставить сопротивляться скульптуре, а нож с остатками ее крови на лезвии смог. Сюрприз. С Новым годом. Ее кровь не помогает ранам остаться глубокими. Ее кровь и не заживляет. Она придает безумству хроническое постоянство после действия артефакта. И едва ли эту магию можно снять чем-то кроме Авады Кедавры. И они даже больше не сомневались, вспомнив записи всех своих гипотез и экспериментов. Дважды два: смазать нож кровью Грейнджер, воткнуть в тело, прокрутить. Позже они снова провернут этот трюк для чистоты исследования. «И? Девчонка нужна им за этим? Откуда знают про кровь? Знают ли?», — не перестает глухо спрашивать себя Люциус. И тысяча аргументов против данной персоны удобно оседают внутри. Снова. Мозг Гермионы прокручивал варианты ответов на те же вопросы. Эта школа словно имела с ней личные счеты. Кто еще здесь будет ранен ее руками? Она готова завести блокнотик со списком. — Вот мы и выяснили для чего нужен был нож, — спокойно заключил Люциус. «Выяснили. Наверно». — Аппарировать вы сможете? — Без злобы или жалости. Под ней лежал Макнейр, сзади ослабевал Петрификус, в Министерстве стояла безоружная скульптура, а они все же пытались сбежать. Люциус, не дождавшись ответа, исчез. Она нервно хихикнула — ну чего стоило ожидать от Малфоев? С хлопком испарились все улики их нахождения в школе за исключением ее самой. И Гермиона потянулась вновь к маскам. — Я не советую вам этого делать. Она буквально побледнела, когда поняла, что ее палочка покоится на полу, а достать запасную потребуются огромные, непозволительные доли секунд. Патрик Нотт не направлял на нее магию и, в целом, был спокоен. — Вы заключили нужную сделку с правильным человеком, мисс Грейнджер. Не делайте ошибок, просто верните обратно артефакты. И мы больше не будем маячить на ваших глазах. «Значит, про свойство моей грязной крови тут никому неизвестно». — И вы полагаете, — она угрожающе подняла подбородок вверх, — что ваши дела с артефактами не станут работой Министерства? Они фыркнули одновременно. Она — от глупости Нотта. Он — от безразличия ко всем вытекающим. «Долбаные Пожиратели». «Совсем никаких обязательств». Грейнджер начинала звереть от … от халатности Пожирателей? — Подтирать за собой на курсах Реддла вас не учили? Нотт похабно улыбнулся. — Ваш грязный рот поистине отражает вашу грязную кровь. — Вы настолько наивны, что полагаете, возможно оформить возврат артефактов прямой передачей? — Она закатила глаза, и в этом вспомнила Малфоя. Никогда не замечая, как похожи их некоторые маленькие манерности. И было не понять — так случилось с рождения или из-за тонких наблюдений Драко за Гермионой в период школы. Она вспомнила подобие спокойствия и тепла, которые получилось примерить в руках Малфоя. До момента, как она не вспоминала Люциуса. Всегда вспоминала. Его руки, голос, запах. «Стоп». «Ты нормальная?». «Нет». — Я уверен, вы придумаете что-то грандиозное, в вашей манере, — он мерзко хихикал, — Люциус просил два месяца на это. Что ж, если и так, она об этом не знала. Не знала ни о чем, что делает Люциус за пределами их встреч. — Лица моей стороны вам не нужны для этой сделки. «Кто прислал нож?». До этого ей казалось, что это сделали Пожиратели. Она видела в ноже некоторый предвестник грозы, теперь же … теперь все только запутывалось. Они не знали о ее крови. Или скрывали. Но точно не Нотт, он туп, глуп, до безобразия ничтожен. Кто за этим или кто против них? Стоило, возможно, поступить так, как поступили бы многие. Законно выполнить свой уговор сделки, чтобы оставить в покое себя. Это если в первую очередь. Разбираться с проблемами по мере их поступления, когда, например, лестница войдет в обиход, чтобы задействовать большее количество людей в Министерстве. Огласка как никогда казалась хорошим инструментом. Нотт перехватил магией палочку Гермионы и протянул ее в вежливом жесте. — Я не враг вам. Она фыркнула, выхватила палочку и, наконец вспомнив, что она тоже волшебница, приподняла маски Пожирателей. Нет, она их не знала, но играть только на чужих условиях не собиралась. К тому же, условия Пожирателей вряд ли можно было назвать всегда честными. Гермиона мелко взглянула на лица, обдумывая: нужно сохранить воспоминания, чтобы не забыть. На всякий случай. На потом. — А я не друг вам, — заключила она и аппарировала в Министерство. 3 января 2004-го Гарри Поттер всегда был хорошим другом. Верным и любящим. Беспокойным и … он честно заботился о близких. До того порога, о который каждый раз спотыкался. То был порог — Гермиона Грейнджер. Гарри был твердо и глубоко убежден — нельзя спасти утопающего. Его подруга всегда пыталась наколдовать спасательный круг, но бросалась со скалы каждый раз. Поэтому когда она объявила за ужином в Норе, что будет работать в Отделе тайн, а уговоры не повлияли на нее никак с большой буквы Н, то он принял решение — не трогать эту тему и жить дальше. Когда Гарри Поттеру упало задание с пометкой «Исчезли 70 волшебников внутри здания Министерства», то он решил, что Гермиона справится с этим сама. — Мы нашли новый отдел, — твердо шагая, объяснял Шеклболт. — Думали сначала так. Думали, что новый отдел. Гарри не отступал и притих, опасаясь того, что может услышать. — Но это не был новый отдел. Это была просто дверь. Появилась из ниоткуда, и мы направили туда … — Очевидно, не авроров. — Очевидно, — через плечо кинул Кингсли, на секунду задержав взгляд на лице Гарри. — Отдел по формату Аврората, но для одной конкретной цели. В основном с добровольцами. «И цель та начинается на Пожи и заканчивается Ратели». — Сколько людей погибли? — Они пропали! — Завопил Министр. «Конечно». «Пропали». «Потерялись». — Я все же настаиваю. Раз вы обратились ко мне. — 70. «Сколько??». — И где же они все были во время войны, — не удалось сдержать мысль. Сколько там насчитывал отряд Гарри? 15 человек максимум? Полуживых? — Поттер, для протокола. Если где-то придется к слову, хоть я и надеюсь, что нет. Говори, что эту дверь нашли маглы, а людей пропало 30. — Сколько осталось приспешников? Шеклболт не отвечал. Сколько-то. По воспоминаниям Пожирателей — много, по уликам — … . Неважно, если они были. — Мы ведь тоже отлавливаем. Зачем целый отдел? «Сколько, черт, осталось их». — Дверь, Поттер, дверь — вот что важно. Они зашли в нее и не вышли. — А вы открывали? С выражением отсутствующим и уставшим Кингсли закончил разговор, обещая прислать всю информацию, что удалось добыть. Да, Гермиона справится с этим сама. Он, как и прежде, готов был бесконечно подставлять плечо, если того требовала ситуация, но случайный разговор с Джинни совсем не о Гермионе заставил посмотреть на ситуацию иначе. — Не можешь же ты всю жизнь возиться с ним. — И почему это? — Потому что у тебя есть своя жизнь, Джин. И надо жить свою жизнь. Я не думаю, что в конце пути ты обернешься и скажешь спасибо себе за полжизни, потраченной на спасение других. — И это говорит мне Гарри Поттер? — Забота и спасение — разные вещи. — О да, конечно. Что же вы делали втроем всю жизнь? Он думал, хотел думать, что они занимались заботой друг о друге. Но по факту … Перед глазами проносились месяцы после войны за письмами Гермионе, где он старался достучаться до нее, допроситься ее возвращения. Объяснить, что нужно идти дальше, и необязательно продолжать жить в той же шкуре. Гарри верил своим словам, но Грейнджер из раза в раз отвечала реже, скупее, пока не пришло письмо с одной строчкой: «Я в порядке, Гарри». Через три месяца после последней весточки подруга вернулась в Лондон и, словно боясь дать передышку себе, устроилась в Министерство. — Тебе никогда не хотелось пожить для себя? Пошляться по улицам, не зная куда идешь, я имею в виду … попытаться найти себя. — Конечно, — она смеялась, слишком крепко держа вино в руках, — я достаточно отдохнула. Она быстро осушила бокал и потянулась за новой порцией. — И не теряла себя. — Ты училась. — И в чем же ты упрекаешь мой способ расслабляться? Гарри, Рону и Джинни было известно одно — перед трудоустройством она проходила практику. Не долго и не мало, может быть, месяц. Со временем они видели, что она начала возвращаться, — заглядывать на пятничные ужины и жмуриться, когда хихикает. Поэтому сначала никто не понял истинного смысла, когда она воодушевленно рассказывала о новой должности. Но было столько общего, и так мало частного … — В каком отделе ты работаешь, Гермиона? — Джинни пыталась контролировать свою обеспокоенность. — В Отделе тайн, конечно, — будто это было на поверхности. Гарри вернулся через камин домой и следовал запаху из кухни, где Джинни читала газету, ожидая его за двумя порциями ужина. — Ты видел Гермиону? Почему она так долго не объявлялась? — Кажется … я предал ее? — Гриффиндорец доподлинно не был в этом уверен. И все же предательство ли? Он выполнял свою работу. Он предупредил ее сразу, как это может быть опасно. Отговаривал. Спасал преждевременно. — И что конкретно ты сделал? — Есть вероятность, что из-за меня шанс ее смерти увеличился. — Ты наставил палочку на нее? — Нет. — Саботировал? — Нет. — Стал Пожирателем? — Джин! — Тогда не вижу причин такому заявлению, — ведьма вернулась глазами к газете. — Я не рассказал кое о чем, возможно, важном. Не знаю, спасло бы это ситуацию, но я был должен. Она в опасности в этом гребаном отделе. — Не можешь же ты всю жизнь возиться с ней? «Не могу». Но в крови безумно билась мысль, что должен. Что они обещали друг другу. Ведь а кто будет? Малфой? Он фыркнул. — Между вами что-то произошло, что ты так груба к ней? — Я не груба. Просто не думаю, что ты когда-либо жертвовал ее жизнью. Как посмотреть, понимаешь. Очень удобно взять вину на себя, а, Поттер? Ты это любишь. Джинни отложила газету и в упор посмотрела на своего парня. — Но я хотела сказать, что я верю тебе и в тебя. И если нужно сделать выбор, то всегда выберу тебя. Гермиона должна повзрослеть. 4 января 2004-го Он по обычаю молча собирался на встречу с отцом, концентрировался и укладывал волосы. Было опасно впустить в голову кудрявую ведьму, поэтому он больше не писал ей. Нужно было решить, какая участь их ждет. И если Люциус решит убить его, то хотя бы он поцеловал ее. Снова. В поместье родителей было тихо. В коридоре у кабинета отца — еще тише. Драко знал это правило — чем тише омут, тем профессиональнее в нем черти. Так какие же сидят напротив Люциуса сегодня? Возможно, этот день мог стать тем, когда Драко уличит отца в чем-то новом, поганом. Но Люциус не дал ему устроить праздник, потому что чары на входе в крыло, куда перемещалась и работала Гермиона, не пропустили его. — И что в этот раз ты отберешь у меня? Проход в поместье? Люциус стоял за спиной. — Или что-то похуже, раз я не выполнил условия сделки? — Я не ожидал от тебя большего. «Конечно». — Я пришел узнать, что могу сделать в данных обстоятельствах? И каким образом проникнуть в Отдел тайн, как сделал это ты? Люциус выводил его из дома, выпроваживал. — Мне казалось, твое поместье в Лондоне. Не нужно словно плебей заявляться в чужой дом. — Говори это себе почаще, отец. Они, наконец, остановились в саду. Мужчина стоял спиной, убрав руки за спину, и знал, что эта поза выведет Драко настолько, что тот сам сбежит. — Я не намереваюсь аннулировать сделку. — И на чьей ты стороне? — На той, где она жива, конечно. — Напомни, разве не ты пару дней назад в пьяном угаре кричал мне, чтобы я проваливал? — А еще говорил, что сам придумаю, как помочь ей. Это все еще так. Но я не доверяю тебе. Люциус улыбнулся. Интересно, как у него это получится. А даже если получится, как вкусно будет смаковать реакцию сына, когда тот узнает, где бывает по выходным маленькая мисс. План уже проявил себя как идеальный. — Тебя не волнует цена. А меня волнует. Поэтому я здесь. — Мой дорогой сын, я решил больше не заключать с тобой сделок. — Значит, нашел более подходящую кандидатуру? Улыбка на лице мужчины становилась шире: «Прекрасную кандидатуру. Ты бы оценил». Это был долгий, совершенно бессмысленный разговор. Потому что Люциус знал, чем он закончится, а Драко знал, что отец знает концовку. Поэтому они просто упражнялись в снисходительном тоне и общении с придурками. В конце концов, в окне появилась Нарцисса, и через пять минут на ужине Малфой старший начал эпопею о том, что с Драко ему не интересно более сотрудничать. Что Драко не приносит плодов, что Драко должен доказать, что достоин семейного бизнеса, что Драко должен оставаться в новой должности и показывать успехи фирмы. И незачем ему лезть в дела Министерства. Существовало большое или маленькое «но», и слизеринец знал о нем. Как не знать, прожив под одной крышей с Люциусом столько лет? Поэтому большую часть монолога он не слушал. Не говорил о том, что решил добиться Гермионы, что срать он хотел на банковское дело, что Драко нашел занятие, в которое начнет вкладываться с собственного заработка. И вот оно долгожданное «но». — Ты можешь помочь не совершать непредусмотрительных действий. Ты еще помнишь описание рабочего стола, которое я просил добыть тебя? Нужно сварить одно зелье. Жду тебя по вторникам в своем кабинете. — Куда мне запрещен вход? — Я подумаю, что с этим можно сделать. И мой тебе совет — не биться мыслью о золотой девчонке. — Хм, иногда люди любят давать мне советы. И всякий раз я не понимаю, зачем они разговаривают сами с собой, — заключил Драко, поднося чай ко рту. Еще один пункт «против Гермионы Грейнджер» лег в список оправданий. Грязнокровка просто согласилась отказаться от Драко, Драко же — никогда. И будет для этой участи более подходящая и благодарная ведьма. Люциус на это только мелко переглянулся с женой и указательным пальцем отбросил прядь волос назад. «Что за ...». Вот что он не замечал все это время. Взгляда Нарциссы. Мертвого и пустого. И вместе с тем — сильного и опасного. Она сегодня реже смотрела Драко в глаза, а сейчас и вовсе слегка дернула плечом. Вы никогда бы не заметили этого, но Драко — ее сын — знал наизусть поведение женщины. Происходил какой-то пиздец, если Нарцисса перестала в свойственной материнской манере любоваться сыном. Пиздец, если она прятала глаза. Пиздец, если на ее лбу вычерчивалась новая глубокая морщинка.