1.
26 декабря 2022 г., 22:11
Нираги понимает, что это ёбанный конец.
Нет места едва сдерживаемым слезам, громким скандалам и хрипящим от сорванного ранее голоса крикам. Вещи не летают истерично по комнате, многострадальная посуда не бьется о светло-серые, отвратно грязные стены, как обычно подобного рода сцены демонстрируют в излишне драматичных, низкобюджетных кинофильмах с нулевой смысловой нагрузкой, зато симпатичным актёрским составом, бездарно транслирующим с натяжкой названную увлекательной жизнь примитивных и пустых героев. Ни одно привычное слуху оскорбление так и не срывается с напряженно поджатых тонких губ. Никакого намёка на только недавно ставшую самой родной ухмылку. Чишия неподвижно стоит на месте и отчужденно смотрит, настолько презрительно и брезгливо, как может только он, а Нираги готов по гланды засунуть дуло своей же собственной винтовки в рот и без малейших колебаний выстрелить. Спустить всю грёбанную обойму, лишь бы не видеть, лишь бы не чувствовать.
Готов в момент сорваться с места, не раздумывая сбросить с колен хорошенько обдолбанную суку, что мгновением ранее нагло уселась верхом и засунула свой мерзкий и скользкий язык дезориентированному из-за алкоголя и какой-то галлюциногенной дряни мужчине в рот, и пасть ниц пред молча стоящим в дверном проёме парнем, всеми силами вымаливая прощение. Готов запихнуть поглубже в задницу ебучую гордость и расцеловать каждый миллиметр идеальных ног. Готов на всё, но как же этого сейчас чертовски недостаточно.
Нираги понимает, что это ёбанный конец, когда все же решается и с опаской заглядывает в прекрасные медовые глаза, самые красивые в своей непреклонной отчуждённости. Глаза, которые только пару часов назад были единственным согревающим собственным уютом местом на всей чёртовой планете. Глаза, которые смотрели так, будто роднее мужчины у их обладателя никого не было, даже больше, не могло и быть. Глаза, которые будто ласково шептали: «Ничего не бойся, я рядом».
Теперь же Сугуру будто чувствует, что они вновь друг для друга незнакомцы, давно оставленный в прошлом холод — самая мучительная пытка. Чишия больше не смотрит на него со скрываемой нежностью, в любимых очах плещется лишь всепоглощающее презрение и насмешка, что яро борются друг с другом за главенствующую позицию. Нираги все же скидывает с себя мерзкую девку, не удостоив ту и привычным ненавистным, убийственным взглядом; хотя, желание собственноручно прострелить мрази каждую конечность, наслаждаясь истошными воплями, а уж они то точно будут, кажется совершенно непреодолимым, и нервно поднимается с широкого потёртого кресла, едва пошатываясь, после резко замирая. Чишия останавливает брюнета одним лишь небрежным взмахом мелко дрожащей от неожиданно нахлынувших эмоций ладони и накидывает на опущенную голову бледно-серый капюшон, уверенно и гордо скрываясь за дверью, незаинтересованно шатаясь по лабиринтам отельных коридоров, до боли сжимая в карманах кулаки, безжалостно раздирая ногтями слегка грубоватую кожу.
Нираги не следует за ним. Постыдно пугается. Всепоглощающие ненависть к себе и горечь накрывают убийственно мощной лавиной, а близстоящие игроки боязливо отступают, надеясь укрыться, пропасть, раствориться в воздухе, лишь бы избежать неконтролируемой ярости ночного кошмара всего «Пляжа».
— Вон отсюда! — собственный рокочущий рёв доносится как из-под толщи воды, а сильно плывущая в глазах небольшая комната в миг обращается в давящую тишину, до дрожи пугающую и мерзкую.
Руки мелко трясутся от напряжения, а перед глазами стоит одна единственная картина, самая омерзительно страшная и трагичная: Чишия смотрит на него до жалкого разочарованно, досадливо опускает голову, будто принимая своё бессилие и сдаваясь, показательно медленно разворачивается и уходит навсегда, вновь оставляя мужчину наедине с самим собой. Больше всего на свете Нираги боится потерять этого обосновано выёбистого и частыми моментами до трясучки раздражающего ублюдка. Ублюдка, который не побрезговал бы пройтись по сотням чужих голов ради собственной же выгоды, но каждый раз, не раздумывая, прикрывал задницу военного, даже в ущерб себе и изначально проработанному до мелочей плану. Ублюдка, которому было плевать, сколько игроков погибло вчера, сегодня или ещё в какой другой день, но после очередного смертоносного испытания, тот внимательно высматривал в толпе своего «психа с винтовкой», сдержанно улыбаясь и подмигивая, когда всё же удавалось поймать ответный взгляд. Ублюдка, ради которого Нираги перестрелял бы каждого на «Пляже» и вне, по щелчку изящных пальцев захлёбываясь в чужой крови, да и себя бы прикончил, стоило блондину лишь сказать, нет, даже прозрачного намёка было бы достаточно. Он зависим, зависим от Чишии, зависим от его редких эмоций, от чарующего протяжного голоса и его нарочито замаскированных под случайное стечение обстоятельств ласковых и осторожных касаний.
Кажется, Нираги чертовски зависим от его особенной любви. От того незнакомого и пугающего чувства, о котором они оба упёрто молчат.
Острая и пульсирующая боль медленно распространяется по всей руке, сосредотачиваясь в напряжённом, стремительно пачкающемся в собственной крови кулаке, с силой вжатом в неровную поверхность деревянной дверцы массивного бельевого шкафа, предательски треснувшей от мощного механического воздействия извне, и поднимаясь к едва дрожащему плечу, а переполненный мерзким сожалением и мучительно неспешно сжигающими изнутри ненавистью и презрением к себе самому крик мог быть слышен даже за пределами вечно шумного отеля. Нираги боялся потерять его больше всего на свете и потерял. Своими собственными руками разорвал ту, казалось бы, нерушимую и крепкую связь, трепетно и далеко не просто построенную между ними. Он омерзительно жалок. Каким был трусом и слабаком, таким и остаётся по сей день. От себя самого нестерпимо тянет блевать.
Сидя на прохладном ламинате и остервенело хлебая едва ли качественный виски, откопанная в практически пустом мини-баре бутылка оказалась как никогда кстати, Сугуру устало прикрывает глаза и, наконец, даёт себе волю. Какая уже разница, раз уж поблизости всё равно никого не наблюдается, а раздирающая грудную клетку агония уже давно преодолела отметку «пока ещё терпимо, но поскорее бы это закончилось».
Нираги — отвратительнейший слабак. Самый последний трус на этой к чертям прогнившей планете. Он, бесспорно, тронувшийся умом психопат и полнейший придурок. Мужчина совершенно не привык думать головой, избегать сложных мыслительных процессов, и так редко посещающих не совсем светлые мысли военного, всегда было куда проще, тот лишь наивно полагается на оружие, вечно находящееся поблизости, если, конечно, и вовсе не в собственных руках, и херову удачу, которая, судя по тому, что Сугуру до сих пор, к сожалению, остаётся живым и относительно невредимым, удивительно любит и лелеет его, не желая подводить. Хотя, возможно, та лишь терпеливо ждёт более подходящего момента для неминуемой кончины.
Нираги именно такой, каких всегда презирал Чишия. Он проебал единственный шанс хоть самую малость возвыситься в вечно насмешливых и снисходительно изучающих глазах. Проебал необходимую, сродни кислороду, возможность быть рядом. И это так блядски несправедливо.
Впалые щеки обжигают неожиданно сорвавшиеся слёзы. Слёзы, которые парень сдерживал всё своё проклятое существование. Более развитые в физическом плане одноклассники издевались над ним каждый божий день ебучей школьной жизни, но Сугуру терпел. Терпел унизительные плевки в вечно сгорбленную спину, тяжёлые баскетбольные мячи, совсем не случайно на уроках физкультуры, и не по одному разу, встречающиеся с вытянутым, искривлённым болезненной гримасой лицом. Ублюдские очки в тонкой оправе разбивались стабильно раз в пару недель, за что брюнет получал дома, уже от родителей, никак не тянущих подобные расходы. Бутылка паленого пойла, чтобы забыть, насколько жалким оказалось их отродье, несомненно была важнее новой пары обуви — грязно-бежевые кроссовки с порванными в нескольких местах шнурками, чудом «спасёнными» премерзкими узлами, не раз плавающими в школьных сортирах, стремительно разваливались на глазах. Терпел систематические избиения, словесную травлю, полнейшее игнорирование со стороны каждого из учителей и даже родных. Неприятно, да, но всё ещё терпимо. Эти мрази не видели его постыдных слёз ни единого разу. Что бы ни делали, как бы ни измывались, всегда натыкались на высоченную стену из агрессивного страха, тесно переплетенного с ненавистью, плещущейся на самом дне глаз некогда слабого мальчишки в уродливых очках. И если тогда единственным, что сдерживало мужчину от того, чтобы позорно разрыдаться, умоляя обидчиков сжалиться и отпустить его, была больная гордость, то сейчас и вовсе ничего не осталось.
Сейчас военный настолько противен себе, настолько ненавистен и жалок, что ни о какой гордости и речи идти не может. Всё, на что сейчас способен, это сидеть на холодном и грязном полу, глушить крепкий, обжигающий нутро алкоголь и сжирать себя с каждой секундой всё больше и больше, размазывая сопли по лицу.
Слишком погруженный в себя Нираги не замечает медленно и бесшумно открывающуюся дверь в номер, небольшое помещение лишь на миг озаряется тёплым тусклым светом, исходящим из общего коридора, тут же вновь погружаясь в приятный полумрак. Тихие, будто плывущие по облакам невесомые шаги также остаются полностью проигнорированными, незваный гость по-свойски упирается худым острым плечом в чуть шершавую стену, устремляя пустой, наполненный хорошо скрытой за длинными ресницами неизбежностью происходящего взгляд на сгорбившегося военного. Алкоголь исчерпал свои запасы слишком быстро, мужчина гневно бросает пустую бутылку куда-то в сторону, незаинтересованно наблюдая за тем, как ёмкость разбивается на множество осколков, что ожидаемо разлетаются практически по всей комнате, некоторые даже рикошетят в него самого, к счастью или сожалению, не причиняя особого вреда.
— Выглядишь мерзко.
Военный оборачивается на неожиданно раздавшийся сбоку звук так быстро, что, кажется, ещё немного и свернул бы себе к херам шею. Этот голос Нираги просто не может не узнать. Этот голос помогал жить, ещё утром поднимая с постели ласковым полушёпотом. Ради обладателя этого прекрасного и магически завораживающего, медленно погружающего в своеобразный транс своей лёгкостью, иногда будоражащей томностью голоса, в котором всегда едва заметно скользят приятные мурчащие нотки, парень до сих пор продолжает бороться, ради него возвращается с каждого испытания. Даже не для себя самого, только ради шанса ещё хоть раз услышать тягучий, расслабленный тембр, прислониться ухом к чужой груди и почувствовать приятную вибрацию.
Чишия чертовски идеален. Иначе просто не может быть. Он — самая прекрасная статуя одного из древнегреческих Богов, освещаемая нежными лучами вечернего солнца на вершине Олимпа. Непринуждённая поза и вечно скучающее выражение лица. Будто ничего и не было. Будто это не он полчаса назад застал Нираги беззаботно целующимся с очередной пьяной и обдолбанной девицей. Будто произошедшее ранее не задело некогда полностью закрытого в себе, не доверяющего посторонним парня за живое. К его огромному сожалению, Чишия простой человек. Под холодной и безжизненной маской, с трудом натянутой на лицо, чтобы скрыть позорную разбитость, таится впервые настолько сильно растерянный мальчишка. Чишие блядски больно. И эта боль всё силится вырваться наружу, выплеснуться и снести всё на своём пути, словно мощнейшим цунами, эта боль может разрушить то немногое, что между ними ещё оставалось, что гипнотизирующе покачивалось на безжалостно разорванных, накаленных до предела нервах. Лишь потому Шунтаро всё ещё держится, стараясь защитить последнее.
— Чишия, — голос тихий и хриплый, но родное имя звучит прекрасно всегда, приятно ласкает слух и приносит такое необходимое спокойствие.
— Забей.
Чишия непривычно отстранён, обжигающе холоден и твёрд, а Нираги медленно распадается на мелкие детали, с огромной высоты падающие вниз и нещадно теряющиеся в мрачной и ледяной неизвестности. Внутри рушится всё, что мужчина тщательно и бережно выстраивал с момента появления в поле зрения этого заносчивого блондина, в один только миг, наткнувшись на высоченную стену оскорбительного безразличия и пренебрежения. «Главный сумасшедший Пляжа» неизбежно теряет себя в бесчисленном множестве мелких осколков, как опустевшая ранее в его руках бутылка, разбившаяся вдребезги и разлетевшаяся по комнате. Такое заново не собрать и не склеить.
В моменте Нираги Сугуру теряет себя окончательно.
— Я, блять, не понимаю тебя, — грозные рычащие нотки скользят в низком голосе за пару жалких секунд взбесившегося военного, что слишком быстро поднимается с пола, чуть пошатнувшись из-за огромного количества алкоголя в нём, что выглядит комично и максимально жалко, и угрожающе шагает к не двигающемуся с места юноше, одарившему мужчину лишь скучающим взглядом перед тем, как недовольно прошипеть какое-то ругательство, ощутимо прикладываясь затылком о стену, и презрительно изогнуть тонкие брови, наблюдая за грубо вжимающим его в неровную поверхность Нираги, — Почему ты не кричишь? Почему не оскорбляешь? Почему тебе, блять, плевать? Ответь же мне, сукин ты сын.
— Что ты хочешь услышать, Нираги?
Снова это пренебрежение, снова убивающий все едва дышащее и ещё хоть немного дёргающееся внутри холод. Кажется, будто они снова вернулись в самое начало. В то время, когда единственное, чего им обоим хотелось, это как можно скорее придушить друг друга, лишь бы не слышать и не видеть больше никогда. Это и бесит. Бесит, потому что Нираги ничего не понимает, а Чишия больше не собирается объяснять. Бесит, потому что стена между ними возникает слишком неожиданно. Бесит, потому что слишком зависимы. Оба.
Яростным рывком парень отталкивает от себя потерянного военного, грубо хватая того за волосы и волоча за собой до того самого кресла, швыряя на потёртую кожаную обивку. Мужчина несмело брыкается, слегка опасаясь такого Чишии — взбешённого, резкого, ничуть не жалеющего его. Он боится, но предательское и неуместное возбуждение оттопыривает жёсткую ткань брюк. Кровь неспешно закипает, дыхание сбивается — то заметно ускоряется, то будто нерешительно замедляется. Пытливый взгляд раскосых глаз падает на нещадно смущающую проблему, а снисходительный смешок, слишком громко раздавшийся в сомнительной тишине, пускает табун неприятных постыдных мурашек по спине.
— О, кто-то сильно возбудился, — Чишия играет интонациями, как умеет только он — запутывает, но влечёт. — Нравится, когда с тобой обращаются как с последней блядью?
Шунтаро насильно заставляет себя и дальше держать презрительно незаинтересованную маску на лице, которая всё стремительней трескается, норовя уже сорваться. По грудной клетке поднимается ранящее пламя, желая вырваться наружу, но очевидно, пусть и не без усилий, успокаивается под жёстким самоконтролем юноши. Шунтаро до дрожи хочет сорваться и крепко обнять на глазах теряющего своё собственное «я» военного, хочет прижать к себе и успокоить, заверить, что тому больше нечего бояться, что мужчина не один и никогда не будет. Он так сильно этого желает, но сам лишь показательно брезгливо разводит чужие ноги, коленом придавливая мужчину к креслу, безразлично глядя в любимые глаза, тогда, как перед собственными безостановочно проносятся яркие и до болезненно сжимающегося сердца чёткие картинки — воспоминания, их совместные моменты, что разливаются одновременно до чёртиков приятным теплом и жгучей болью где-то за грудиной.
— Ты такой жалкий, Нираги.
С такой лёгкостью брошенная фраза, ножевым ранением пришедшая меж рёбер, в миг вгоняет в ступор мужчину, который, как ошпаренный откидывается на массивную спинку, впиваясь ногтями в ободранные подлокотники. Сугуру морщится, с нескрываемой обидой глядя в некогда самые родные глаза, но яркая вспышка болезненного, неожиданного удовольствия простреливает все тело.
А крепкая будто сталь броня Чишии медленно, но верно крошится прямо на глазах. Тихое дыхание прерывается — несколько судорожное, тяжёлое; челюсть неестественно сильно напрягается; не удивительно, внутри абсолютно спокойного на вид парнишки бушует мощнейшая буря, тот каждую чёртову секунду сражается со своим самым страшным и опасным врагом — юноша сражается с самим собой. Шунтаро всеми силами сдерживается, чтобы не сорваться в такие необходимые сейчас объятия и не приласкать, уткнуться вечно холодным носом в чужую сильную шею и остервенело дышать любимым запахом, принципиально отказываясь от кислорода. Нираги ему необходим, и дело даже не желаниях. Без него Чишия не жилец.
Сухая ладонь ловко скользит под резинку нижнего белья, грубо и небрежно сжимая чересчур сильно напряжённый орган, жестко проводя сверху вниз, оттягивая горячую кожу под жалкий болезненный скулёж. Длинные пальцы сдавливают ярко-алую головку, нарочно царапая излишне чувствительную плоть. Нираги мечется под взбешённым блондином, стыдливо наслаждаясь сладкими мучениями, доставленными столь холодным и отстранённым парнем.
Благо, Сугуру не замечает чужих истеричных метаний. Он вообще ничего не замечает, кроме активно работающей ладони, приносящей больше боли, чем удовольствия. Не хочет, не может. Не верит всему, что происходит в данную минуту. Реальность кажется сюрреалистичной. Глупой и не смешной шуткой. Кошмаром. Хочется поскорее проснуться, ведь, чем дольше мужчина находится во сне, тем страшнее ему становится, и тем меньше остаётся от того Нираги, что когда-то существовал. Каждый холодный взгляд, каждое небрежно брошенное слово, каждое брезгливое касание врезаются в напряжённое тело острыми ядовитыми стрелами, медленно и мучительно убивая, разрушая саму структуру.
— Я ничуть не удивлён, что над тобой издевались, ради такого зрелища, как сейчас, стоит постараться, — голос ровный и насмешливый, пропитанный ядом и желчью. — Ты так слаб, что даже мне хочется тебя пожалеть. А за столь уморительными потугами хоть как-то реабилитироваться за счёт таких же, как и ты слабаков, наблюдать одно удовольствие.
— Чишия, закрой рот.
Каждое его слово режет больнее самого острого ножа. Чишия собственноручно вырывает из военного окровавленные куски плоти, потешно жонглируя ими у того перед глазами, как обычными теннисными мячиками. «Бесплатное цирковое представление, разбирайте билеты, пока они ещё есть!». Юноша, как никто другой, знает, на что стоит давить. Беспощадно ковыряет едва затянувшуюся рану, невинно улыбаясь. Нираги долгие годы скрывает своё прошлое ото всех, выдаёт себя за другого, живёт, по сути, чужой жизнью, но когда-то Чишие захотелось довериться. Единственному из всех в мире людей, включая себя самого. Что ж, сам показал, сам рассказал, всё-таки доверился, значит, пришло время разбираться с последствиями.
— Мне интересно, будешь ли ты захлёбываться собственными слезами, когда кончишь, — Шунтаро откровенно издевается, верно разрушая их обоих. — Или если кончишь. Если я позволю.
— Заткнись, мать твою!
А он бы и рад заткнуться, стереть собственный язык в кровь, навсегда забыть тот бред, что прямо сейчас несёт, но никак не может. Хочется истерично кричать, рвать на себе волосы, раздражающе сковывающую одежду, юноша готов пустить пулю себе в прямо лоб, лишь бы не произносить того, что собирается. Блядски сложно, блядски больно, но так безжалостно необходимо, что единственным верным решением будет грубо сжать чужой изнывающий по разрядке член, натянуть на лицо самую отвратительную самодовольную ухмылку из своего арсенала и ровно проговорить, играючи растягивая эти ёбанные лживые слова, одновременно подводя мужчину к краю:
— Только не говори, что ты всерьёз думал о том, что хоть один адекватно мыслящий человек способен тебя полюбить? — Чишия смеётся истерично, скрывая за наигранным хохотом подступающую к горлу горечь. — Ты правда считал, что можешь меня интересовать? Я, конечно, предполагал, что ты полный кретин, но это апогей тупости.
— Закрой свой ебучий рот и проваливай отсюда, пока я не украсил твоими мозгами стены, — Нираги весь дрожит, сам уже не понимая от чего именно, всё смешивается между собой: оргазм подступает неожиданно, слишком яркий, слишком интенсивный. От него никак не сбежать, как и от безразлично брошенных слов, разрывающих душу. Перед глазами встаёт пелена, Сугуру глотает постыдные рыдания, а внутри остаётся место только для смертельно ранившей обиды, необъятной пустоты и боли.
Слёзы, безвольно скатывающиеся по щекам звереющего мужчины, приносят практически физическую боль Чишие. Тот хочет протянуть руку и банально приласкать. Утешить, крепко прижав к груди, и долго извиняться за все, что наговорил и сделал. Хочет, но не может.
— Сколько агрессии.
— Уёбывай, Чишия, немедленно, и лучше не попадайся мне на глаза.
В голосе пугающая ярость, да и только, совершенно не остаётся ничего другого, бескрайняя ненависть вытесняет то светлое и человечное, что в нём зарождалось, пока рядом был Чишия. Может оно и к лучшему.
Шунтаро напоследок крайне горько усмехается, вытирая липкую ладонь о кожаный подлокотник, и медленно выходит из номера, не оборачиваясь, бесшумно прикрывая за собой дверь и накидывая на опущенную голову капюшон.
Мужчина нервно хватает одиноко лежащую на кровати винтовку, выпуская очередь в окно под собственный оглушительный, полный нестерпимой боли и изничтожающей ненависти разбитый рёв.
— Пошёл ты к чёрту, Чишия. Пошёл, блять, к чёрту, кусок дерьма! Ненавижу. Слышишь, мать твою, я, блять, ненавижу тебя! — военный надрывает голос, прекрасно понимая, что таким образом только пытается убедить лишь себя в том, что говорит — пытается, но не может.
А Чишия всё прекрасно слышит. Слышит, но лишь опускает голову ещё ниже, закрывая лицо всё тем же светло-серым капюшоном, пряча ото всех горькую усмешку. В глазах мерзко щиплет, но слёзы явно излишни.
— Прости, бунтарь, но так будет лучше для нас обоих, — тихо и судорожно шепчет блондин, медленно затягиваясь то ли четвёртой, то ли пятой по счёту сигаретой, напряженно стоя на прохладной крыше отеля поздней ночью в ставшем непривычным одиночестве, — Мы выбрали неподходящее время.
Они оба понимают, что это не конец.
Сегодня на «Пляже» в унисон звучат два абсолютно идентичных обещания, которые будут сдержаны несмотря ни на что:
— Я найду тебя. Ты только выживи.
