Необратимый процесс

      — Прекращай это дерьмо.       Деку уставился на него так, словно был удивлён. Кацуки раздражённо стиснул челюсти и стукнул ложкой о край кружки громче, чем планировал. Звук заставил поморщиться от резкой боли внутри черепа.       — Ээ… я, наверное…       — Не делай вид, что не вдупляешь, тупица. Ты всё прекрасно понимаешь.       Деку не мог отпереться. Не тогда, когда буквально пару часов назад ему наконец-то удалось скинуть температуру, которая упрямо держалась несколько дней. Такая же упрямая, как он.       Кацуки хмуро наблюдал за ним, и его немного отвлекало то, как Деку перебирал роботизированными пальцами шнурок в капюшоне и жевал губы. Терпение никогда не было сильной стороной Кацуки, поэтому он закатил глаза.       — Геройствовать хочешь — бля, да на здоровье, у тебя ж его дошиша. Но давай ты начнёшь думать башкой перед тем, как кидаться в пекло, а не после. Помимо твоего тупейшего величества у меня есть и другие заботы, чтоб тебя. И что это было? Жар? Ты охренел?       — Но я же не виноват…       — А кто, блять, виноват?       Деку попытался ответить что-то, но от его меканья у Кацуки начал дёргаться глаз. Он заставил себя медленно вдохнуть, выдохнуть, посчитать от десяти до нуля, и всё это время рот Деку не прекращал двигаться, как и пальцы. Временная рука отличалась от рабочей сильно, но это было хоть что-то. За своё поведение Деку мог не получить ничего.       Раздражённый, Кацуки хлопнул ладонью по столу, чем добился наконец-то тишины. Было даже смешно наблюдать за тем, как величайший восходящий герой вжимал голову в плечи и смотрел щеночком самоеда из-под лохматой чёлки.       — Мне пофигу, что ты там делаешь со своими руками-ногами, хрен с ними, — Кацуки старался звучать спокойно, но короткие рыки всё равно рвались. Нихрена ему пофигу не было, он на них столько времени каждый раз убивал. — Но ты, балбес, забываешь о том, что у тебя всё ещё есть обычное тело. Ты, бля, помнишь, что смертен, нет? Чего добиваешься?       — Это не важно, пока есть люди, которым я могу помочь…       — Ублюдок. Разве так нужно отвечать на вопросы своего мастера? — Кацуки выгнул бровь, буравя придурка взглядом сверху и медленно потягивая горячий, крепкий кофе. — Хер с ним. Ты такой весь из себя невъебенный и крутой, круто. И кто же в случае чего поможет тебе?       — Ты?       — Попытайся ещё раз. Знаю, что сложно, но вдруг всё же получится.       Деку опустил взгляд и сжал пальцами низ худи, которую всегда надевал, когда оставался у Кацуки на ночь. Стоя напротив и облокачиваясь на край столешницы задом, Кацуки неспешно цедил кофе и наблюдал за чужими потугами.       Он не нуждался в ответах, но, наверное, ему просто было отчасти приятно заставлять Деку думать об этом. Вспоминать о том, что он всё ещё мог умереть от обычного осложнения после простуды, например, или что у него мог заболеть желудок. Что он был — пока ещё — всего лишь человеком. Пусть и лишь отчасти — уже.       Кацуки пугало то, как легко он отказывался от этого. Как легко Деку следовал за призраком мечты, подпитываемой чужими амбициями, и оставлял кусочки себя на этом пути. Кусочки мяса и костей, крошки зубов, лужи крови, маленькие кляксы слёз.       Прямо сейчас на кухне у почти полностью органичного Кацуки был наполовину механизированный Деку. Человек, с которым он вырос; человек, которого знал с неосознанного возраста. Человек, который не был ему безразличен, но который, позвав его на свидание, всё равно делал выбор в пользу кого угодно, но только не его. Как будто не он сам его выбирал.       Это тоже было по-своему выбором.       Даже если бы то глупое предложение было настоящим, Кацуки вряд ли согласился бы. Не потому, что Деку был ему неприятен — это было далеко не так, хотя ему бы хотелось, — но потому, что даже для такого, как Деку, он не был бы… особенным каким-то. Кто такой Кацуки против желания быть полезным и признанным?       Мечта детства Кацуки сгнила в старых тетрадках в самом углу шкафа в родительском доме. Мечта детства Изуку привела его в мастерскую Кацуки не как товарища, а как клиента. Положила под нож.       Для Деку это всегда будет важным. Важнее, чем какой-то там… Каччан.       Кофе перестал быть вкусным. Аппетит как будто выключили кнопкой. В последнее время с ним и так было плохо. Кацуки теперь ел только для галочки, следуя внутреннему расписанию. Так было нужно.       Он отставил кружку в сторону и сложил руки на груди. Деку всё ещё не смотрел на него, чувствовал себя виноватым. Кацуки был рад, что он испытывал именно стыд сейчас. Ему хотелось, чтобы так и было. Чтобы Деку думал головой.       Пугало то, что он не мог починить его полностью. Не важно, в насколько идеальном состоянии будет его живое тело или механика, искусно в него вшитая. Где-то глубоко Деку был сломан так, что это невозможно было исправить.       С тихим вздохом Кацуки запустил руку в волосы и встрепал непослушные пряди. Сгрёб в кулак и оттянул на затылке, отмечая, что стали слишком длинными. Многие вещи не имели значения, эта была одна из них.       Как-то так получалось, что сейчас жизнь Кацуки волновала меньше всего. Она шла, он её видел. Но ему начало казаться, что единственная причина, почему он вообще поднимался с кровати, сидела у него в кухне и тупила взгляд в пол.       Разве не был Деку дураком? Разве не был Кацуки таким же?       — Круто, вау, ты умеешь думать, — Кацуки фыркнул, линия рта насмешливо-презрительно изогнулась. — Но сильно не увлекайся. Мозгов у меня в мастерской не завалялось.       Деку поднял несмелый взгляд.       — Они бы перегорели...       — Ха! Факт.       Кацуки так и оставил кружку на столешнице — потом уберёт. Сейчас он собирался вернуться к чертежам и расчётам, как раз была идея по поводу рук балбеса, которую он не стремился озвучивать пока что. Он и так откладывал работу над ней какое-то время, а тут ещё идиот заболел, и многие заказы зависли. Пора было что-то с ними сделать и, может, тогда Кацуки сможет отдохнуть.       Он как раз размышлял о том, чтобы взять недельный отпуск, и прикидывал, как его провести, когда Деку замер в дверях мастерской в нерешительности. Он выглядел бы трогательным, если бы не босые роботизированные ноги и кисти рук, торчащие из-под вытянутых рукавов с растянутыми манжетами — тоже неживые.       Кацуки выгнул бровь, выжидающе глядя на придурка. Тот нервно облизнул губы и нахмурился.       — Можно я у тебя останусь? Ещё на одну ночь.       — Ха? Нахрена? Тебя домой не пускают?       — Арендодательница сменила замки, я должен был забрать ключи, но был, ну, ты знаешь, без сознания. Её сейчас нет в городе, она вернётся как раз завтра. Я не буду мешать.       — Хреново у тебя получается, — Кацуки фыркнул и рухнул в рабочее кресло, прокатился до стола и подтянул ноги к груди, усаживаясь поудобнее и взмахом кисти раскрывая экран для работы. — Я запишу аренду, воду и питание в твой счёт. А он растёт, напоминаю тебе.       Деку вздохнул с облегчением.       — Спасибо, Каччан! Ты меня очень выручил, — по голосу было слышно, что он улыбался. Взглянуть в лицо Кацуки почему-то не решился. — Давай тогда сегодня ужин приготовлю я?       Кацуки моментально напрягся и замер, припоминая кулинарные навыки балбеса. Он не был так уж прям плох в этом, но Кацуки не представлял, каково это, жить на одних только яйцах и куриных грудках. Он был за здоровое питание с редкими праздниками живота и предпочитал готовить сам.       Представив, как холодная скользкая яичница оседает тяжестью в желудке, Кацуки передёрнулся.       — Закажи пиццу, — бросил через плечо, листая галерею сырых проектов. — За твой счёт, Деку.       Он практически ощутил, как лучи чужой надежды и благодарности просачивались сквозь спинку кресла и впивались ему в кожу.       — Хорошо, Каччан! И кофе специально для тебя.