Точка невозврата

Эту историю рассказала Степанычу официантка в кафе — худая тетка неопределенного возраста. Неприметная, как и кафе, затерявшееся на предрассветной трассе, тихая. Тетка Степанычу понравилась. Потому он согласился на предложенные пирожки с капустой. Мясные не брал принципиально: кто знает, может они еще вчера вдоль трассы мяукали. Тетка представилась Любаней. Суп посоветовала не брать, зато кофе сварила отменный: горячий, несладкий и крепкий. Степаныч сидел у окна, смотрел, как стекают по нему холодные капельки — под утро снег превратился в дождь. Разговор как-то сам завязался. Сперва о погоде, о весенней слякоти, о трассе. Потом Степаныч о кафешке спросил. Оказалось, Любаня два года назад в нее устроилась, с тех пор как переехала в деревню неподалеку. — А что так? — спросил Степаныч. Само вырвалось. Народ в деревню не рвался, напротив, бежал в города, как крысы, почуявшие кораблекрушение. — А негде тут особо работать, — отозвалась Любаня. — Трасса живет еще, а деревня умирает. — И я о том, — сказал Степаныч, запивая пирожок горячим кофе. Любаня отвела взгляд, помяла руками фартук, потом сказала: — А в городе жилье дорогое. Это если коротко. Если не торопишься за баранку вернуться, могу и длинно рассказать — все равно делать нечего. Степаныч снова отхлебнул кофе, глянул в окно, где в промозглой сырости мокла его фура. — Свари мне еще чашечку, — попросил он. — И давай длинно. Ему было не шибко интересно, но от дороги он устал, радио надоело, а поговорить было не с кем — в этот рейс он без напарника поехал. В последние два часа он откровенно клевал носом. Остановился, чтобы не задремать и в кювет ненароком не свалиться или, что куда хуже, на встречку не улететь. — Пила я, — сказала Любаня, ставя перед Степанычем чашку. — Много и долго. Начиналось все безобидно. Многие так живут. Сперва бокал вина вечером. Расслабиться после дня на нелюбимой работе. Стресс снять. В пятницу — пара бокалов. Ну, или не пара. Тут от компании зависит и от настроения. Но, говорю же, многие так живут. Что тут плохого? Ты зайди в пятницу в продуктовый: в каждой корзине вино, пиво или что покрепче. Угрюмая кассирша звенит штрихкодами, заполняет пакеты. Очередь ползет, продвигается. Так и я двигалась к своей точке невозврата. Медленно, день за днем, шаг за шагом. Незаметно. Степаныч покивал, не перебивая, Любаня вздохнула, присела за столик напротив него и продолжила: — Когда не стало нелюбимой работы, пара бокалов перекочевала с пятницы, потянулась сладко-липким по будням дням. Потом я и вечера перестала дожидаться — к чему ждать, если спешить некуда? Тогда я узнала, что есть другие люди. Они ждут по утрам открытия магазина. И в их корзинах тоже бутылка вина, пива или чего покрепче. И больше ничего. Наверное, это тоже нормально. Живут же так некоторые, не все, но многие. Те, кто прошел свою точку невозврата. Такие, как я. Когда не стало денег, я продала сначала телевизор. По нему давно не было ничего интересного. Врут каждый день, будто все хорошо. А я же вижу, как все на самом деле. Утром в очереди на открытие продуктового. Тогда я решила, что терять мне нечего. А значит, и стесняться ни к чему. Продала еще какие-то вещи, машину. Права у меня все равно отобрали. За пьяную езду, за что же еще, — вздохнула Любаня, встретив взгляд Степаныча. — Про кладбище мне Василий рассказал. Друг мой… собутыльник. Знаешь, многие ставят рюмку на могилу покойнику. Не видят в этом ничего плохого. Гребут под одну гребенку всех, и живых, и мертвых. Мы с Васей ходили по могилам, выпивали рюмку, поминали усопших. Помянуть — ведь хорошее дело? А потом Василий помер. Я ходила поминать уже одна. Грустно было, не с кем даже поговорить. А как ты понял, поговорить я люблю. Вот и стала я с покойниками разговаривать. Сперва мысленно, потом вслух. Читала имя на могиле, представляла, будто стоит передо мной человек с фотографии, и говаривала: о себе, о судьбе своей, о Василии. Мой голос звучал в кладбищенской тишине, и становилось легче. Не зря же говорят, что поминки — это для живых больше. А я была еще живая, хоть и понимала, к чему все идет. Зима надвигалась, а банк грозился отобрать квартиру за долги по кредитам. Он и последнее отобрать может, если по ипотеке. А зимой я нашла Васину могилу. Я не была на его похоронах, не знала, где лежит мой друг и собутыльник. Я и о смерти его узнала дня через три после похорон, у магазина рассказали. Иду я, в куртку свою кутаюсь, а он на меня с деревянного креста смотрит. Лицо молодое, не пропитое еще. У холмика одинокий венок — от матери любимому сыну — и рюмка, до половины полная. Мороз на улице, а жидкость в рюмке плещется, не замерзает. Ясно, что водка. Я с Васей поздоровалась, присела на корточки, венок поправила. Горько стало, жалко себя и Васю, но слез не было. Ком в горле водкой глубже затолкнула и заговорила с ним. Спросила, мол, как ты, Васенька? Как тебе в земле лежится? Тишина, только ворона каркнула, с ветки снялась и тяжело полетела куда-то. Я ей вслед посмотрела, а когда взгляд на могилу перевела, вижу: Вася возле креста стоит. Молодой, красивый, как на фотографии. Я не испугалась, только рот от удивления открыла. А Вася и говорит: «Хорошо, Люб, спокойно. Даже водку мать приносит. При жизни прятала ее от меня, а как помер, стала приносить. Только знаешь: не выпить мне больше». Я ему ответила: «Ничего Васенька, я за тебя выпью». И второй глоток сделала. А Вася смотрит на меня печально и говорит: «Ты бы завязывала, Любка». Мне аж смешно стало, я ему говорю: «Ты что, Вася, куда мне, прошла я свою точку невозврата». А он головой качает и тихо так говорит: «Нет, Любка, это я прошел, а ты у самой грани топчешься». Я тогда стакан выронила. Слезы из глаз потекли. Я ему говорю: «Как же так, Васенька?» А у креста уже и нет никого. До сих пор не знаю, кто со мной говорил: мой друг или моя совесть. Любаня умолкла. Степаныч сидел, сложив на столе руки, забыв о пирожках и остывающем кофе. Думал, сколько же таких Любань из-за черты не вернулось. — Хотя, — Любаня продолжила, — наверное, все равно. А с тех пор я здесь, пирожки вот для водителей готовлю. Как тебе пирожки мои? — Пирожки хороши, а история… горькая.