Пустые

Энни отпивает глинтвейн из широкой кружки, где нарисована пучеглазая оранжевая тыква, которую ей очень любезно предоставили в честь праздника на съёмочной площадке операторы. Девочка сводит брови к переносице и сильно морщится. — Кислятина. Мерзость. Она ерошит челку и со скукой в глазах выливает остатки напитка прямиком на пол. Энни позволяет себе остановить взгляд на пролитой луже, абстрагироваться от мира и уйти в свою реальность. Удивительно, но ничего не грызёт извилины мозга. Она представляет осенние голые ветки деревьев, но чистые мысли для тех, кто ещё слишком цел, чтобы отказаться от самообмана, поэтому девочка начинает считать червей, которые ели тело давно погибшей любимой. ≪Раз-два-три≫ Сбиться со счёта очень легко. Люди в Хэллоуин плачут воском и смеются яркими фантиками от дёшевых конфет без начинок. Энни разучилась. В её глаза некрасиво вставлены патроны, а смех — пустой конверт, где она всё ещё пытается нащупать письмо. ≪Четыре-пять-шесть, семь-восемь-девять≫ Время звенит. Диссонанс произошёл где-то в районе гипоталамуса. Теперь на ветках дерева не коричневая листва, а ошмётки окровавленной кожи и тыквы-фонарики с праздника. Тело Сквигли уже объели наполовину. (Когда успели?) Энни забывает, где находится. Моргает. Снова перед глазами блестящий реквизит, липкие столы, ободранные стулья, безбожно тупые манекены со страшными глазами. Ей правда страшно. Она видит, как кишки хотят вылезти наружу через пластмассовые туловища, несуществующая кровь булькает у них во рту. Сердце начинает колотиться от подступающей паники. Некрасиво. Противно. Ей не нравится. Стены гримёрочной гнилые и злые. Кожа. Кровь. Тыквы-светильники. Надкусанные конфеты с могилы. Энни заставляет себя вспомнить все аспекты, связанные с последней встречи со Сквигли. Она опять сбилась со счёта. (Почему-то стыдно.) ≪Раз-два-три, четыре-пять-шесть, семь-восемь-девять…≫ Ей нужна аутотрансплантация души. Она мысленно срывает с темного неба звёзды, запускает запястье в гниющую грудную клетку любимой, аккуратно нажимает сильнее и рука невыносимо легко проваливается в мясо с червями. Сердце найти сложно, его обвила гирлянда из картонных летучих мышей, паучков, острых ведьминских шляпок и остановила стук, разгоняющий кровь по артериям и венам. Скоро лопнет, поэтому Энни аккуратно кладёт звёзды под диафрагму, чтобы ничего не поцарапать. ≪Раз-два-три, четыре-пять-шесть, семь-восемь-девять, двадцать-двадцать три-тридцать шесть…≫ С веток до земли свисают позвоночники и скользкая боль. Сквигли практически исчезает, остаются лишь костлявые плечи, спокойное выражение лица и жёлтые потрескавшиеся кости. Энни вздрагивает. Она не намеревается видеть, как насекомые выжирают драгоценное лицо и портят умиротворённую (мёртвую) улыбку. Мысли чересчур материальны. Они дёргают Энни за терракотовую ткань, прячутся внутри складок одежды и бегают по карманам. Глинтвейн воет на полу, и девочка переводит на него взгляд. Думает, что если бы он был бензином, то непременно подожгла бы его (себя тоже). ≪Не думай, иначе мысли соскочут в смысл≫ — шепчет Энни неизвестно кому, потому что она сама никогда не слушает ничьих советов. Девочка спрыгивает на красную лужу, пачкает жёлтую подошву и быстро выходит за дверь. Прощаться с персоналом нет смысла. Энни видит мельтешащих людей каждый день, а она прожила достаточно, чтобы утруждаться запоминать имена и лица. Сложно. Тяжело. Она хочет проклясть мощи своей матери. *** Улицы окрашены человеческой болтовней, вьется серпантин с заборов, стоят аккуратно вырезанные тыквы, конфети зависают в воздухе, свечи неустанно горят на небольших выступах кирпичей, и дети щеголяют в костюмах нечисти, которые родители, скорее всего, выкупили по дешёвке в магазинчике за углом. Фонари светят так ярко, словно на улице ясный день, поэтому Энни легко петляет по дорожкам. Она заворачивает на очередной тропинке и останавливается. Тыквы с плавящейся свечкой отгоняют мертвецов? Чушь. Сквигли стоит около оранжевого светила и неустанно тычет в него пальцем, глаза сверкают чем-то нездоровым и жутким, кожа бледная, а тело до страха худое. — Не надоело? — Энни подходит совсем близко и неожиданно нежно складывает руки на груди. Сиенна морщится, а Энни кажется, что девушка напротив сейчас потрескается и посыпется. — Не хмурься, тебе не идёт. — Не груби, тебе не идёт, — чужой голос осипший и тихий. Воздух проглатывает его. Она не слышит этого и сладко улыбается, что аж хрустят ресницы. Сквигли хватает веточку орехового дерева из щели между белыми кирпичами дома, цепляет её на сухие ломкие волосы и вопросительно смотрит. У Энни пляшет грусть на затылке, а веселье — на губах. — Красиво. Больше им ничего не нужно. Сиенна не поймёт, а Энни боится объяснять, поэтому они молчат, шагая по дорожке, густо усыпанной щебенкой. Сквигли стягивает в объятьях тёпое тело, но Энни ничего не чувствует. Они падают на бетонную плитку, обросшую мхом и продолжают слушать тишину. Сейчас тоже пусто. Так глухо. Совершенно панически спокойно. Сквигли целует Энни в висок, потом в щёку и упирается в треснутые губы. Девочке хотелось бы услышать, как они стукаются носами, но она ничего не чувствует, лишь противный ветер и холодную бетонную плиту, обросшую мхом, с надписью ≪Сиенна Контиэлло≫.