25 кадр

В их бар стекаются люди со всего Петербурга. Слишком разные, чтобы объединить их в одну категорию. Юные, с бурным нравом приходят к ним дабы вдоволь поподпевать любимым композициям, люди постарше — чтобы насладиться крепким алкоголем и барными закусками, воспринимая музыку лишь фоновым шумом. Яркий свет потолочных софитов неприятно бьет в глаза, отдаваясь неоновыми вспышками под веками. Светлые волосы, оставленные распущенными, уже сбились в колтуны от резких, хаотичных движений головой. В банке для чаевых гремит мелочь. Внезапно туда грохается нечто большее, звонче и как-то глуше ударяясь о грани — это негласная задача Ауреля разгребать мелочь и читать записки от слушателей. Лёша никогда не вникал в это. Только когда играл в соло. Тогда и чая было в разы меньше. Но не потому, что Лёша плохой гитарист. Отнюдь. Виной тому скорее время: поздние вечера и послеобеденные часы будних дней не пользовались большой популярностью даже у завсегдатаев их бара. И Аурель действительно читает ту заметку, отвлекаясь от своей вокальной партии и прекращая играть на акустике на пару секунд. Плевать. Они уже и без того подошли к концу. Да и слушателей осталось совсем немного, так что они играют скорее для себя. Каспаров улыбается то ли ему, то ли кому-то из людей внизу, под невысоким выступом сцены. Аурель быстро надевает ярко-красные очки на манер тех, что таскал Брэд Питт в «Бойцовском клубе», — именно они издали тот резкий звук при падении в жестяную банку. Стоит признать, ему действительно идет эта форма и цвет. Очки подчеркивают довольно аккуратные, но все же крупные черты внешности. Прямой, закругленный нос, соболиные брови, угловатое, но все еще по-юношески припухшее лицо. Он похож на одного из музыкантов из группы Hanson. — Я одолжу их, ладно? — спрашивает Аурель про очки. Лёша слишком рассеян для внятного ответа сейчас. То ли из-за выпивки — на двоих одна пинта пива, не больше; то ли от громкой музыки — хотя он в берушах; то ли от усталости. Легче списать на последнее. Рассеянность всегда приходит вместе с усталостью. Они невольные спутницы длинных смен. На перекур вслед за ними выходит половина бара. На улице свежо, прохладно. Словом, хорошо. Особенно после духоты помещения. Красная вывеска бара горит неоном. Она пошлая, приевшаяся, но уже родная — перевернутый винный бокал, стекающая из него длинная капля. И название внизу, тем же алым написанное будто от руки.

25 кадр

— Лёш, сигаретки не будет? — развеселым голосом заискивает Каспаров, заправляя русую прядь за ухо. Волосы у Ауреля короче, чем у Лёшы, но все ещё непозволительно длинные для мужчины по общепринятым меркам: по плечи. — Для тебя нет. Извини, конечно, но нет. Ты знаешь, как я отношусь к твоему курению, — прикуривает сам, со спички. Старомодно. Тонкая вуаль огня на её головке горит всего пару секунд и, после легкого движения рукой, моментально гаснет. Юра назвал бы его позером. «Политика двойных стандартов». Но Лёша просто не хочет способствовать курению. Аурель вокалист, к тому же ему всего 20. Тем более, он бросает. Вроде как. Хотя Аверьянов в этом уже неуверен. — Тогда пойду стрелять, — деланно-грустно, показательно-высоко отзывается Аурель, глядя на Лёшу, как на врага народа. От одного только этого взгляда уже как-то странно на душе становится. — Как думаешь, будет у кого сигаретка несчастному музыканту? — Ты глаза погрустнее сделай. Тогда точно найдется, — тон в тон отвечает Лёша, глубоко затягиваясь сразу же после. Аурель только закатывает глаза, продолжая, несмотря на это, улыбаться. К ним подходят девушки. Слишком юные, чтобы курить. Одна из них, посмеиваясь, достает пачку, игриво зажимая одну тонкую никотиновую палочку между губ. — Девочки, а не угостите сигареткой бедного музыканта? — улыбается, подмигивает, слишком явно заигрывает. Вторая из девочек, игриво улыбаясь, откровенно кокетничая, молча передает ему одну. Аурель благодарно жмурится. Так и не снял идиотские красные очки с глаз. Как только Каспаров получает что хотел, его интерес к слушательницам заметно гаснет. Он отвечает, улыбается, что-то говорит, краснеет, но все чаще смотрит на Лёшу. Разговоры ни о чем. Расспросы про настроение, усталость. Восхищение. «О, а где ты научился так здорово петь?». Очевидный флирт. Он Аверьянова злит. Нет, это не ревность. Что-то другое. Неприятное, колющее в груди, эту самую грудь рвущее на клочки. Дыхание сбивается. Может, это от холода? Или сигарет? Последняя, к счастью, быстро заканчивается, так что Лёша, кивнув сам себе, возвращается обратно в духоту полуподвального помещения бара, отшвырнув окурок куда-то в сторону мусорки. Лицо обдает горячим воздухом. Аурель хвостиком следует за ним, зачесывая русые волосы за уши. Разводит руками, собираясь завести беседу. Лёша обрывает: — Ты когда домой? — Тогда же когда и ты, очевидно, — Аурель подслеповато промагивается и щурится, сняв очки. Он надвигает их на голову, вновь убирая от лица непослушные локоны. — Мы же вместе смену закрываем. Очки красные подстать бару, подстать цвету стен и освещению. Лёша любит это место, но стоит признать, что от обилия красного, розового и оранжевого рябит в глазах. Особенно после выхода на улицу. Особенно учитывая невероятную духоту и мускусный запах пота. — Не думаю, что Ира будет против, если мы уйдем чуть раньше, — Ира. Такое неформальное, дружеское. Она много раз просила Лёшу не разрушать её авторитет администратора, называя полным и уважительным «Ирина Викторовна». Однако оно ещё тогда, два года назад, ощущалось чужым. Ну какая она Ирина Викторовна? Ирина максимум, и то чересчур грубо. — Людей-то нет, для кого играть? Хочешь спрошу у неё за тебя? — Искренне завидую тому, что она тебя слушает. И каждый раз дает поблажки. Это дорогого стоит, — Аурель равняется с ним на крутой лестнице, но затем резко уходит в бок, пропуская выходящих людей. Он не продолжает спуск за Лёшей. — Стой, подожди, хочешь, я твою гитару понесу в качестве платы? — Не надо. Я завтра днём уже буду здесь. Таскать геморнее. — Буду ждать тебя на улице. Ирина, как всегда эффектная, с подведенными карими глазами, прибилась в углу у барной стойки. Под её рукой зажата тонкая папку с расписаниями сотрудников на следующий месяц. Как только Журавлева замечает его, она склоняет голову к руке. Улыбается едва-едва напомаженными губами. На ней легкое, летнее голубое платье по щиколотку. Талию опоясывает ярко-красная шелковая полоска. Шелк издалека напоминает кровь. К чему так выряжаться на работу? Аверьянов никогда не понимал и не разделял этого, но всегда уважал стремление Иры выглядеть максимально ухоженно на рабочем месте. С другой стороны, они находились в несравнимо разных статусах: Ира — администратор и фактическое лицо «25 кадра», Лёша же простой музыкант и мальчик на побегушках. Его ничуть не уязвляет их разница в положениях, как бы он не пытался ранее убедить себя в обратном. Аверьянову было плевать. Не похуй, не поебать, именно плевать. — Ирина Викторовна, не соблаговолите ли вы пораньше отпустить нас домой в это пасмурное воскресенье? — издевательски вежливым тоном лепечет Аверьянов. — Лёш, — закатывая глаза, выдыхает она. — За все пропущенные вами часы скоро из моей зарплаты вычитать начнут. БОГ с меня три шкуры сдерет. БОГ — владелица их бара, Бородина Оксана Георгиевна. Пышногрудая, эффектная блондинка слегка за сорок. Неизменно в брючных костюмах, неизменно со шлейфом невыносимых, душных духов. На редкость стревозная женщина по отношению к Ире и прочему персоналу. Папка, зажатая под Ириной рукой, кладется на стойку, а сама Ира становится за неё. Цель не в том, чтобы занять место бармена. Цель, как кажется Лёше, состоит в том, чтобы стать выше него. Под барной стойкой размещен небольшой помост, примерно в полтора раза тоньше сценического. Ирина никогда не была низкорослой, однако их разница в росте с Лешей до сих пор могла показаться очень внушительной. В воспоминаниях свежи моменты, когда Ира, ещё в средней школе, была выше него. Очень короткий, мимолетный период. Как же она этим хвасталась. Сейчас Ира всегда носит шпильки в бар. Ну, или практически всегда. — Ну Ир. Людей нет, бар закрывается через час. Пожалуйста. Может, за шоколадку? — Думаю, такое тянет минимум на две моих любимых, — она лениво укладывает темную голову на руку, по прежнему покоящуюся на барной стойке. Её длинный острый нос ненароком задевает холодный металл той. — Из «Кантаты» с клубникой, ага. Я на тебе разорюсь. — Да что ты? Знаешь, говорили раньше, кто не работает, тот не ест. И на взятки хватать перестает, — тянет она елейно. — Какая вы, однако, меркантильная женщина, Ирина Викторовна, — Ира небольно ударяет его папкой по голове. — Ты лучшая. — Иди уже. Приходи ко мне завтра после смены. Зря, что ли, отпуск взяла? Глянем что-нибудь вместе, выпьем. Как раньше, — как раньше. Они собирались так чуть больше месяца назад. А сейчас это уже успело стать «как раньше». — Выпивка тоже на мне как раньше, я так понимаю? — Да ты догадливый, — Ира щелкает его по носу, поднявшись со стойки. Он отрубает гитары от усилков, оставляя их на сцене вместе со стойкой и микрофоном. Складывает стулья, сдвигает все в угол. Формальность, занимающая от силы пару минут. Но нахуя это делать? Зачем? Для кого? Лёша все равно прийдет завтра в первой половине дня, все равно будет играть. Ему все равно придётся разбирать оборудование, возвращать стулья в прежние позиции и заново настраивать гитару. Длинные волосы с выступления он так и не забрал в хвост, из-за чего пряди сейчас настойчиво лезут в глаза и совсем не элегантно путаются все больше на ветру. На улице успела начаться морось. Аурель стоит под козырьком. Болтает с какой-то семьей, активно жестикулируя, замечает Лёшу и спешно сворачивает беседу, давая мелкому пацану пять на прощание. — Ну как? Успех? — Успех. Но я должен ей две шоколадки, по тысячи за каждую, бутылку вина и хорошего собутыльника. — И кто счастливчик? — Угадай. — Удивительно, что вы не встречаетесь, — только успевает буркнуть себе под нос Аурель прежде, чем споткнуться о вымостку. Лёша подхватывает его за шкирку, не давая упасть. — С-спасибо. — Ира мне как сестра. К тому же у неё отвратительный вкус в мужчинах. У меня не лучше, — тихо улыбается Лёша, наблюдая за реакцией коллеги. Аурель поднимает на него глаза и громко хмыкает, замедляя шаг. Конец лета в этом году выдался влажным и дождливым, прохладным. Мелкая, частая морось неприятно колотит по голове. Ледяные иголки впиваются в затылок, колют шею. Тишина не кажется естественной. Атмосфера недоговоренности витает в сыром воздухе липким флером. Фонари горят оранжевым в питерских закутках. Ночь матовая, тусклая и оглохшая. Она заворачивает город в фантик, повязывает серпантином линий электропередач. Они снимают квартиру на троих недалеко от бара. Юра, их вокалист, между ночевками в сомнительных мотелях и квартирах девочек-однодневок спит на диване в гостиной. Юра только недавно сделал дубликат себе, до этого же они с Аурелем оставляли входную дверь незапертой. Аккурат после этого Аурель проебал свою связку; скорее всего, оставил где-то в баре, будучи нетрезвым, и один из посетителей умыкнул ее себе. — Ключи у тебя? — спрашивает Лёша, когда они сворачивают за решетку, в узкую арку собственного двора-колодца. — Нет. — Ты же закрывал. — Твоими ключами. Я отдал их тебе, когда мы заходили в бар, — самоуверенно заявляет Аурель, даже не проверяя карманов. — Проверь в верхнем кармане куртки. И Лёша проверяет, но ничего не находит. Перспектива прождать Юру до утра совершенно не прельщает. Они скорее дождутся, пока кто-нибудь покинет их дом и зайдут отогреться в парадную. Надо бы сделать ещё один дубликат. Часто Юра просто отдавал им свою связку и уезжал на несколько дней в неизвестном направлении. Вероятно, по концертам друзей или к тем самым девочкам-однодневкам, как он сам их называл. Хотя, кажется, в последнее время он стал бывать у одной конкретной девушки, даже запомнил её имя. Настоящее достижение! Кажется, ее вообще запомнили все, кроме него. Лёша никогда не считал своей прерогативой разбираться в женщинах Сорокина, которых тот сам регулярно путал и поименно знал далеко не каждую. Аверьянов называл его нынешнюю пассию институткой. — Ставлю сотку, что ключи у тебя, — оживленно подстрекает Лёша. На чужой самоуверенности можно озолотиться. Это неоднократно выручало его с небольшими суммами денег. Аурель довольно азартный человек. — Да пожалуйста, — легко парирует он, складывая руки за спиной. — Я ставлю две, — он лезет в брюки, показательно вытаскивает руки из карманов и выворачивает те наружу. Из них на брусчатку ссыпается всякий хлам. Затем не менее показательно — в куртку. В нижних пусто. Верхний. Бинго. Лёша понимает это по недовольному лицу напротив в моменте. — Дьявол. — Отдашь дома, — улыбается, щерится. В ответ ему лишь фыркают. Домофон привычно пищит, оповещая об открытии двери. В старых жилфондах отродясь не водилось лифтов. Живут они на 4 этаже. Здание древней постройки, кажется, даже историческое, дореволюционное. Не столь важно. Лёша никогда не вникал в это. С отоплением швах, с проводкой, временами, тоже. Хорошо хоть тараканов не водится и кухня относительно приличная. Лёша по-идиотски улыбается по дороге по лестничной клетке до их квартиры. Хороший день. Под изжелта-оранжевым освещением у двери он замечает кровь на левой руке, поднося её к лицу. Разодрал замазоленную кожу о гитарные струны и даже не почувствовал боли. С годами игры травма успела стать настолько привычной, настолько базовой, что организм научился игнорировать неприятные ощущения. Играть замотанными в пластыри подушечками — еще большая пытка, чем разодранными в кровь. Аурель привычно чихает в прихожей от тяжелого, пыльного воздуха в их квартире. Лёша, не менее привычно, желает ему здоровья. Это действие, доведенное до автоматизма. — Посидим на кухне? — предлагает Лёша, возвышаясь в проходе и стягивая с плеч промокшую кожанку. Истерзанные металлическими струнами пальцы обжигает, стоит только зацепиться, дотронуться ими до мокрой и холодной искусственной кожи. — Я покурить хочу. Аурель кивает. Он быстро лезет в кошелек, молча достает двести рублей и, театрально поцеловав каждую купюру, протягивает Лёше. Аверьянов принимает деньги правой рукой, пряча левую за спину. — Напомни мне больше никогда не спорить с тобой на деньги. Пойду поставлю чайник. Чай, кофе? — Кофе. Спасибо. Раньше в этой квартире жила престарелая женщина, Ирина тетя, но она съехала на дачу, похоронив мужа. Так им и досталось это жилье. По хорошей скидке, надо сказать. Ира спасительница. Тут и там здесь до сих пор сквозит она — атмосфера ранних двухтысячных: в магнитах на холодильнике, в календаре за 2010 с местечковым артистом на кухонной двери, в фарфоровых ангелках на узком серванте в прихожей. Лёша проходит на кухню на зов вскипевшего чайника. Аурель уже разливает кипяток по чашкам. Он помнит, какой кофе пьет Лёша, — сливки, два сахара. Мелочь, а приятно. Лёша садится у окна, придвигает заполненную окурками хрустальную пепельницу и прикуривает. Чувствует шлейф сигаретного дыма. Мельком отпитый между затяжками кофе рождает на языке приятное послевкусие. — Бля, Лёш, — невпопад выдает Аурель. Подняв на него глаза, Аверьянов понимает, что говорит он про его окровавленные пальцы. Он слегка приподнимает Лёшину руку, оглядывая повреждения. Ничего серьезного. Ничего такого, за что стоило бы беспокоиться. — Сказал бы хоть пораньше, я бы в аптеку по дороге забежал. У нас пластырь-то хоть есть? Здоровье, чьё бы то ни было, его никогда особо не волновало. Не было ни денег, ни времени, чтобы думать о подобных мелочах. С чего вдруг тогда настолько бурная реакция сейчас? — Всё нормально. Подержу руку под водой, все пройдет, — Аурель шикает, но быстро прикусывает язык. — Мне завтра играть в соло, а ты предлагаешь пластырями всё заклеить. Знаешь же, как я не люблю в этой херне струны зажимать. — Я могу выйти вместо тебя, — моментально вызывается Аурель, падая на стул рядом и, наконец, отпуская Лёшину руку. Смутился от слишком долгого контакта? — Не надо, — мягко останавливает Аверьянов, придвигаясь ближе к окну. Он выпускает тяжелый чад на улицу и тушит окурок в пепельницу на подоконнике. Надо вытряхнуть, она уже заполнена через край. — Это лишнее. — Я покурю? — спрашивает из-за спины, осторожно выуживая единственную пачку сигарет из-под его руки. — Не закрывай окно. — Ты же вроде бросаешь, — сипло интересуется Лёша, откашливаясь сразу же после. — Не? — Пытаюсь, но не все так сразу. Я не покупаю свою пачку. Это помогает. Ну, мне так кажется. Я курю в разы меньше, чем год назад. — Кури, — освобождая стул, Лёша отходит к холодильнику и сильно опирается на него спиной. До скрипа металлической дверцы. Смотрит на чужую спину. Тупит ленивый взгляд из-под светлых ресниц, не совсем осознавая даже, что именно хочет там увидеть. Аурель хорошо сложен. Когда-то давно, в начальной школе, Лёша увлекался Древнегреческой мифологией. Ассоциация с Аполлоном вертится на языке, напрашивается чем-то неприятно-сладким, обжигающим. Лёша сглатывает её. Как нельзя кстати, Аурель поворачивается в профиль, выдув едкий дым в окно. Он открывает рот для вопроса, ведёт рукой. Затем же вдруг резко затыкается, видимо, решив, что вопрос слишком дурацкий и того не стоящий. Это вызывает у Лёши усмешку. Он нервничает? Аурель разворачивается обратно, делает затяжку и выдыхает вопрос вместе с табачным дымом, не смотря в глаза Аверьянову. — Сколько сигарет в день ты скуриваешь? — интонация сбивчива. Он действительно нервничает. — Это так важно? Я не считал, — Лёша достает из кармана узких джинс телефон и начинает лениво листать ленту инстаграмма. Пялиться на отфотошопленные лица знаменитостей намного лучше, чем на спину коллеги. У него и самого есть страничка там. Завел примерно в 2013, прилежно вел ее, пока не забросил от скуки. Забавно, ведь заводил он ее тоже от скуки. — Примерно пачку, наверное. — Что, и никогда не хотел бросить? — Не, я курю полжизни. У меня и семья тоже поголовно курящая. — Подожди, полжизни. То есть с примерно 12 лет? Мама заметила пачку, когда ему было 14, но покуривать сигареты без пачки, по одной он начал примерно на два года раньше. Улыбчивая продавщица с проседью из киоска близ дома продавала их за 2 рубля. Лёша до сих пор помнит ее лицо. — Это фигура речи. Лет с 13-14. Сначала делал это втайне от родителей, а потом мама нашла пачку во время уборки комнаты. А потом её нашел я, когда вернулся домой со школы, на тумбочке у кровати. У меня сердце в пятки ушло. Мама только сказала, что я курю дерьмовые сигареты, и посоветовала брать их у неё. Аверьянов не хочет излишне грузить. Он не расскажет о том, с какой ледяной интонацией это было сказано и о том, что мама после этого разговора наказывала его молчанием оставшийся день. Злилась. Мама в те годы курила исключительно марку «Winston», сигареты у неё были длиннее и тоньше. Белая упаковка с маленькой серебристой птичкой. Ира окрестила их самыми женскими из всех, которые она видела. Лёша находил их безвкусными и пресными, но всё же перешел на сигареты получше «Донского табака». Тогда в Россию начали завозить не только «Winston», но и «Parlament». Во всяком случае, именно в те годы эта марка появилась в киоске у дома. Аурель делает последнюю затяжку и тушит бычок об угол хрустальной чашки. Тут же подхватывает её и относит к мусорке под раковиной. Вытряхивая пепел и окурки, он спрашивает: — Точно не хочешь хотя бы обработать пальцы? — Если ты переживаешь, можешь принести спирт из ванной, — Лёша крутит телефон между пальцами. Айфон 5s в розовом цвете — подарок Иры на прошлый день рождения. — А я обещаю не сопротивляться насильному лечению. — Тогда снимай кольца, — у Аверьянова на пальцах всегда обилие серебра. В основном змеи, черепа, скелеты. В сочетании с забитыми в 20 рукавами, по собственным ощущениям, у него складывается образ вечно бунтующего подростка. Ещё и ногти черные. На правой руке он слегка отращивает их, чтобы было удобнее играть. Аверьянов послушно стягивает украшения, сразу же откладывая их на кухонный гарнитур. Аурель возвращается с небольшим бутыльком спирта и ватными дисками спустя где-то полминуты. Наспех обрабатывает пальцы. Нежно, но слишком быстро. Перематывает бинтами по прежнему буднично, со знанием дела: не сильно, не туго. Плотно затягивает крошечные узелки, чтобы не развязались. У него горячие руки. Холодное и толстое металлическое кольцо на его большом пальце мягко задерживается на Лёшином, шершаво обводя по кругу. — Это чтобы не травмировать пальцы лишний раз. Не переживай, перед выходом на сцену снимешь. — Где ты так научился? — обескуражено спрашивает Лёша. Ему не было больно. Ни на секунду. Ни когда к пальцам прислоняли смоченные спиртом ватные диски, ни в момент перевязки. — У меня неугомонная младшая сестра и бабушка-врач, — Аурель улыбается, пожимая плечами. — Пришлось учиться, — Лёша решает не уточнять, хотя и страшно хочется. Он предпочитает не смущать ни себя, ни его. Аурель отстраняется, давая понять — близость кончилась. Начинает неловко стягивать очки, но это выходит не далеко сразу: шарниры намертво запутались в волосах. — Они изначально предназначались тебе, — красные очки с парой выдернутых русых волос ложатся к нему в руку. Стекла влажные от дождя. — Слушательницы к ним записку подложили. Тебя красивым назвали, а ещё написали, что ты на вампира похож. Интонация становится странной после смены темы. Как минимум, раньше Аурель говорил существенно быстрее. — Мило. Но забери их себе. Считай это моим подарком. У тебя же недавно день рождения был. — Не сказал бы, что недавно, — около двух месяцев назад, 30 июня. Аурель отмечал не с ними, не дома. Лёша подарил символический конверт с не менее символической тысячей внутри, когда он вернулся. — Но спасибо.

__

Лёша едет к Ире после отыгрыша и сбора чаевых. В этот раз негусто — его поставили играть днём вместо позднего вечера. Всего тысяча за 4 часа игры. Пальцы болят, до сих пор кровоточат. Вечером, через час или два, его должны подменить вокалист Юра со скрипачкой Соней. Ира живет на окраине Петербурга, в районе Рыбацкого. На улице солнце светит ярко-ярко, слепит аж до рыжих пятен под веками. Не холодно, но из-за ветра возникает желание натянуть кожанку ещё плотнее, закутаться в неё сильнее. Длинные волосы развеваются по ветру. Её темное каре собрано в пучок и подколото белесыми заколками, чтобы челка не лезла в глаза. На ней большая малиновая футболка с карманом на груди и черные домашние шорты. Ярко-розовая ткань оголяет татуировку — небольшую змею чуть выше локтевого сгиба на левой руке. Это что-то вроде парных татуировок. У Лёши тоже змея, тоже на левой руке, только больше раз в 10 и эскиз совершенно другой. Ирина более геометрична, словно состоит из крошечных мозаик. Журавлева моментально меняется в лице, видя его. — Какого черта? — она сводит руки на груди. Взгляд карих глаз прожигает насквозь. — Я тоже рад тебя видеть. — Ты должен был прийти на два часа позже. — Прости. В баре совсем никого не было. Я попросил Олю передать БОГу, что я отпросился. Так плохо стало! Не представляешь. Вот, посмотри на мои пальцы. — Даже спрашивать не буду, с каких пор Оля уполномочена отпрашивать тебя перед Оксаной Георгиевной. Катю бы попросил, она же старшая официантка. — А Кати самой на рабочем месте не было. Что скажешь? У кого еще просить? Оля сказала, что всё разрулит. — И за что вам деньги платят? Ладно, черт с тобой. Проходи. — Они положили чай в подарок. Это сгладит ситуацию? А ещё я купил хорошее вино и, — Лёша постукивает по пакету, — сырные чипсы. — Спасибо, — Ира улыбается и треплет его по волосам. — Откроешь вино? Я пока включу «престолов». И вот они уже сидят вместе на старом диване. Аккурат в Лёшино бедро впивается острая пружина. Ира сидит на спинке дивана, зажав между ног упаковку сырных чипсов. Её губы поблескивают от масла. На журнальном столике стоят два бокала, на нём лежат и бумажные обертки от шоколада. Бутылка пуста. Сериал на паузе. К щекам Иры прилила кровь от выпитого вина. Оно приятно горячит горло и оседает в желудке теплом. Лёша чувствует сильное желание, импульс поделиться вчерашним. Этот импульс бьет по голове отбойным молотком, загорается перед глазами ярко-красным неоном. Думать ни о чем другом не получается. Сбитое дыхание, болезненная, унизительная чуткость в той маленькой заботе. Он встряхивает голову и промаргивается, пытаясь собраться с мыслями. Смаргивает глупое, иррациональное чувство. Пустое. Откуда оно взялось? Лёша прикладывается к винной бутылке, глупо надеясь, что там осталось хоть что-то. Для храбрости. Пара капель со дна стекают ему в горло. — Обещай, что не выдашь. Никому. Клянись! От необычно громкого голоса Ира вздрагивает, но быстро собирается. — Я тебя умоляю, кому? — она заинтересованно упирает локти в колени, наклоняясь к нему. — Бля, Ир, кому угодно. Ты со всеми из бара общаешься. — Общаться не значит дружить и обмениваться сплетнями, ты же понимаешь. Рассказывай давай, не томи. Она не осудит. — Мне кажется, он в меня влюбился. — Он. — Каспаров. — Аурель? Да ладно. Ты наконец-то понял, — она откидывается обратно на стену с легкой ухмылкой. — Он же за тобой хвостиком ходит с того момента, как ты его привел к нам, — понукающие интонации ей не идут. — Вы буквально живете вместе, вдвоем. Насколько очевиднее это могло быть? — И ты не сказала? — Я думала, ты знаешь. Думала, ты понимаешь, как это выглядит. Видимо, я переоценила тебя. Ну, что могу сказать? Поздравляю с прозрением. Правда, мне жаль мальчика. У него нет шансов. — С чего ты это взяла? Ира непринужденно пожимает плечами. Лёша запускает пальцы в свои блондинистые волосы. Телевизор, стоявший на паузе, программно выключается. — Да ты же сам всех морозишь со времен старшей школы. К тебе не подступиться. Светка из параллели аж ко мне подходила в 11 классе, лишь бы узнать, как к тебе подкатить. А ты помнишь, какая у меня была репутация. — Помню. Это только потому что мне не нужны были отношения. — «С чего ты это взяла?» и «были», — передразнивает сухой тон. Она посмеивается, зажимая рот рукой. — Я смотрю, шанс всё-таки есть. Давай колись, что у вас с ним. Ира сползает со спинки дивана, оказываясь на одном уровне с Лёшей. Картонный тубус от чипсов теперь в его руке. — Да не знаю я, — огрызается Лёша. — Вчера взялся мне пальцы обрабатывать, замотал бинтами. Предложил сменить в баре, но я отказался. Ирина слишком многозначительно кивает, подбадривающе. Ждет, что продолжит. Но Аверьянов упрямо молчит. — Пальцы обработал, значит, — она кладёт голову на скрещенные руки. Короткие черные ногти лакированно блестят на приглушенном желтоватом свету. — Он о тебе заботится. Он же хороший парень, Лёш. Он тебе нравится? Слово «нравится» какое-то детское и несерьезное, будто они на ромашке гадают, ей-богу. — Наверное, — Лёша начинает заламывать пальцы. — Я не знаю. Хватит о нём и об этом, пожалуйста. Выйдешь со мной на балкон? — Накинь, — Ира кидает ему его же куртку из шкафа. Обычная, довольно маленькая квартира. Ира въехала сюда не так давно: месяца три назад, в самом начале лета. Балкон, открывающийся с кухни, классический для панельных домов. Но Ира живет на последнем 15 этаже, так что виды из её квартиры потрясающие. Весь Питер с малоэтажной застройкой как на ладони. Лёша прикуривает: по прежнему со спички. Несмотря на то, что Ира не курит, на балконе у неё всегда стоит пепельница для него. Вроде и мелочь, а приятно. Ветер свистит, воет между зданиями. На улице уже стемнело. Он смолит витиеватый никотиновый дым в приоткрытое балконное окно. Ветер сиюсекундно подхватывает его, разнося по округе. Аверьянов решается на вопрос: — Как дела у отца? — дежурная интонация. Журавлева хмурится и отводит взгляд в пол. Сама без куртки стоит, жмется вся, дрожит. Лёша накидывает на её плечи собственную кожанку. — Звонил мне на днях, спрашивал, где я шляюсь, материл. Белочку поймал, вот и вспомнил. Я приезжала недели две назад, забирала остатки вещей. — Да, знаю, — повезло, что этого мудака тогда не было дома. — В следующий раз проси меня поехать с тобой. Лёша помнит, как Ира появилась на выпускном с мокрыми, красными глазами и плохо замазанным фиолетовым синяком под одним из них. Они тогда благополучно пропустили торжественную часть после вручения аттестатов, уйдя пить прихваченное со школьного стола шампанское в Румянцевский парк. На Ире было пышное розовое короткое платье. Отец назвал её блядью, дал хлесткую пощечину (а может и не одну), не рассчитав силу. Настолько не рассчитал, что она оставила фингал чуть ниже виска, который расплылся на глаз. Больше Ира не носила юбок выше колена. Ира, видимо, тоже вспомнила это или что-то другое, не менее неприятное, потому что вздрогнула и ещё сильнее сжалась. Сильно стиснув одну руку другой, она начинает перебирать пальцы. На её среднем надето большое кольцо, вечно норовящее сползти. За счёт этого камень в нём можно прокручивать по всему периметру. Это подарок Лёши ещё из 10 класса. Когда-то это было его украшением, которое очень полюбилось Ире. Она периодически брала его, дабы отвлечься, и кольцо постепенно перекочевало к ней в гардероб. Ещё Лёша дарил ей тонкую серебряную цепочку на один из прошлых дней рождения. — Там вся квартира была в бутылках, Лёш, — тихо произносит она, поджимая губы. — Это пиздец. — Он так и не нашел работу? — А зачем? — Ира горько усмехается, окончательно отворачиваясь от него. — Он и не хотел её искать. Сам посуди, ему же охуенно живется на пенсиях, пособиях и надбавках. Не жизнь, а сказка. Зачем напрягаться, если все и так хорошо? Лёша тушит сигарету, не докурив. Обычно он жадно тянет все до фильтра, но в этот раз… расхотелось, наверное. Он не отличался особенной сентиментальностью или чувствительностью, но все, что касалось Журавлевой, холодно воспринимать никак не получалось. Его родители всегда хорошо относились к Ире. Мама думала, что они встречаются по началу, давно ещё, в младшей и средней школе. Она воспринимала Лёшино внимание, заботу и поддержку за ухаживания. Ира нередко оставалась у них дома, в какой-то момент даже почти жила там около двух недель после ссоры с отцом. Его семья видела Иру в разных состояниях. Во время редких телефонных звонков его мама и сейчас спрашивает, нежно-заискивающе: «Как там Ирочка?». Иногда ему кажется, что родная мать любит Иру больше его.