25 кадр

Доходят до дома они молчаливо, видимо, до сих пор не в полную меру осознавая реальность произошедшего или только-только начиная приходить к этому осознанию. Оборванные куски ночного неба между близко посаженных зданий вгоняют в странную отрешенность. Смотрится безмятежно.  Запах сигарет с кухни почти выветрился. Остался флёр, если подойти совсем уж близко к тюлевым занавескам.  — Мы, кстати, не допили портвейн.  Аурель глядит на него с недоумением, лениво фокусируя взгляд с пару секунд. Отвечает сонно:  — Я понимаю, к чему ты клонишь. Нет. У меня же утренняя смена, Лёш.  — Зануда.  — Ага, и я тебя. Поставь в холодильник к вину, — бросает он через плечо. Аурель захлопывает окно, убирает хрустальную пепельницу и привычным жестом вытряхивает её в мусорное ведро.  — А где Юра, ты не знаешь? — спрашивает Лёша от пустого по сути желания продолжить разговор. Аверьянов садится на расшатанный стул у окна, закуривает. В пачке «Parliament» остается последняя. Приоткрытое окно впускает в квартиру свежий воздух. Он кажется удивительно холодным. Успела похолодать за то время, которое они поднимались на 5 этаж? — Ему Лена разрешила приехать. Не простила, а именно разрешила приехать. И он, конечно же, поехал. Стряхивать пепел в пустую чашку намного приятнее, чем в доверху заполненную окурками. — Как… откуда ты это узнал?  — У меня же есть её номер, я вроде говорил. Мы сидели вместе в баре. Я ждал тебя, она — Юру. Мы разговорились. Она милая девушка, Юра её не заслуживает. Я боюсь, как бы он не сделал ей больно.  Аурель подходит к нему со спины и мягким, но уверенным жестом забирает сигарету себе. Бесит. И тем, что курить продолжает, и тем, что делает это настолько легко, что Лёша не успевает даже возмутиться. — Лена — взрослая девушка. Сама разберется.  — Ей 19.  — И? Что это меняет? Она всего на год младше тебя.  — Не знаю. Возможно, у меня просто чуйка.  — Или сильное желание защищать всех девушек вкупе с такой же сильной нелюбовью к Юре, — Лёша разворачивается на стуле и, привстав, забирает никотиновую палочку из губ Каспарова. — Удивительно, что её нет у тебя, — в тоне мелькает злость, и Лёша напрягается.  Они смотрят друг другу в глаза. Сигарета дотлевает в руках до фильтра. Жжет пальцы. — Ты о чем?  — Вы с Кириллом же дружили. Неужели ничего не ёкает? Неужели тебе не мерзко от того, как Юра с ним поступил?  — Мне было мерзко. Но мы с Кириллом никогда не были друзьями. Мы были знакомыми, приятелями, кем угодно, но не друзьями. Во всяком случае, я его другом не считал, — а много ли в его жизни людей, которых он может назвать друзьями? Где пролегает та грань? — Измена — это сама по себе концентрированная мерзость, но в ней виноват не только тот, с кем изменяют. Невеста Кирилла, не помню, как её звали, тоже виновата.  Но Лёша отчетливо помнит, как Кирилл случайно взял Юрин телефон (у них были одинаковые броские чехлы) и увидел сообщения от своей невесты то ли с флиртом, то ли с недвусмысленным приглашением в постель. Начал громко выяснять отношения с Сорокиным. Примерно тогда же сам Лёша тихо свалил на балкон, предпочтя не вмешиваться. Лучше не видеть, как приятелю бьет морду какой-то хмырь. — Ты прав. Но Юра мне все еще неприятен.  — Но он же ведь нам помог, — Лёша пытается уколоть Ауреля, вернуть фразу про Иру. Он на едкость не реагирует, хотя её очевидно слышит, потому что ухмыляется.  — И я это признаю. За это я сказал ему спасибо, но человек он все еще дерьмовый.  — Люди меняются.  — Просто так? Нет, Лёш. Так не бывает. Для изменений с человеком всегда должно что-то происходить. Сами по себе, просто так, мы не меняемся. Может, ради Лены он изменится и станет меньшим мудаком.  — Аминь.  — А ты… не хочешь поспать сегодня у меня?  — У тебя же утренняя смена.  — Как это связано? А, — Аурель тут же смущается: щеки розовеют. Здесь это уже в разы более очевидно, чем на оранжевом свету в прихожей. — Я не то имел в виду. В смысле, просто поспать.  — То есть без секса?  — Абсолютно.  — У тебя на двери есть защелка?  — Да. А что? Боишься, что зайдет Юра? Я боюсь, его этим не напугать. Ему плевать. Так что, Лёша, пожалуйста, просто расслабься.  — Я боюсь, что слухи по бару разнесутся и нас турнут с работы. Я этого пиздецки боюсь.  — Ты себя накручиваешь. Никому нет до нас дела. БОГ не станет увольнять музыкантов, которыми можно удобно забить все дыры в расписании. Мы же постоянно на подстраховке.  — В основном, ты страхуешь меня же. Паршивая схема. Меня с легкостью выпнут и глазом не моргнут.  — Ты талантливый гитарист, который может брать длинные и сложные соло с разодранными в кровь пальцами. Тебе дарят подарки слушательницы, — вот как Аурель его видит. — Серьезно считаешь, что тебя будет легко заменить?  Лёше не находится, что сказать.  — Пойдем спать.  На полке притаилась пачка Durex. Смотрит, выжидает, выжигая своей ослепительной краснотой, и от самого наличия этой пачки в комнате делается странно.  Подойдут ли им нормальные презервативы?  Аурель стягивает кофту, оголяя неприлично много голой кожи. Лёша видел тела парней в общажной душевой, но они никогда не вызывали желания. Возможно, дело в контексте. Или в теле. Возможно, он даже немного завидует телосложению Каспарова. Он сложен… неплохо, стоит признать. Даже при сухой, сугубо биологической оценке этого не выйдет скрыть. Грудь широкая, осанка прямая. Аурель не болезненно-тощий, он выглядит гармонично: есть мускулы, мышцы, просматриваются кубики пресса. Ира бы сказала, мол, «есть за что подержаться».  Нормально ли это, находясь в отношениях, завидовать своему партнеру? Лёша с таким раньше не сталкивался. Вероятно потому, что раньше у него не было серьезных отношений. Или потому, что раньше не было именно с парнями. — Ты крепко спишь? — вопрос застает его наполовину отключившимся и медленно соображающим.  — Когда как, — чаще чутко и беспокойно.  — Я… могу во сне говорить, — шепчет Аурель. — Это ничего?  — Страшные вещи говоришь? — Аурель пожимает плечами. — Только говоришь? Не ходишь?  — В последний раз я ходил, когда ЕГЭ сдавал. Тогда нервный месяц был. Но в последние годы такого не было.  — Доброй ночи.  — И тебе, Лёш.  Аурель прижимает его ближе, пока спит. Лёша смотрит в высокий, серый потолок, слушает грохот моторов за окнами. Свет фар отражается от стен, красит лепнину резким, белым.  Наутро он просыпается от трели будильника на телефоне Ауреля и его частящих извинений. Каспаров уже встал, успел накинуть мятую рубашку на плечи. Со сна и стоящей перед глазами пелены Аурель смахивает на ангела вроде тех фарфоровых, которых Любовь Николаевна держит на серванте. Русые волосы с легкими завитками кудрей, светлая одежда. Не хватает крыльев за спиной и венка на голове. Это реальность?  Солнечный свет растекается по комнате. Лёша подслеповато промаргивается.  Металлические гвоздики сверкают в ушах. Это реальность. Осознание не бьет под дых, выбивая воздух из легких. По правде, оно не приносит ничего, кроме скользящих в голове воспоминаний минувшей ночи. Лёша полагал, что ужаснется, однако этого не происходит. С другой стороны, не приходит и крайней радости. Медиатор лежит на загорелой коже. Свет обволакивает тело Ауреля вуалью, тюлевой занавеской с кухни. Он еще больше смахивает на Аполлона под солнцем. Аверьянов бы разглядывал это часами. Что разглядывать? Это ведь просто тело, мужское, подтянутое тело. Наверное, это нормально — хотеть любоваться красивыми людьми. — Доброе утро, — тянет Лёша хриплым ото сна голосом. — Уже уходишь?  Лёша запрокидывает голову на изголовье кровати, переворачивается по нему. Длинные светлые волосы стекают с постели и касаются пола.  — Привет, — рассеянно отзывается он. — Прости, что разбудил. Забыл выключить будильник.  Аурель пропустил петельку на рубашке в самом начале. Замечает он это слишком поздно: дойдя до конца. Громко вздохнув, берется расстегивать пуговицы.  Лёша смаргивает мыло, собирается с мыслями. Улыбается: — Похоже на начало «Кухни». Чем там Вика в Макса запускала?  — Вазой? А, ты, получается, Вика? — тихо посмеивается Аурель, Лёша в ответ швыряет в него противно-теплой подушкой.  — На работу опоздаешь, Макс, — елейно, пародируя нарочито-женскую интонацию, отвечает Лёша. Вдруг, резко посерьезнев, спрашивает: — Ты сегодня в баре появишься?  — Ближе к 7. Сегодня 3 квеста, потом сразу прилечу в бар.  — Маньяк.  — Это мое обычное воскресенье.  — Ты не жалеешь? — глухо спрашивает Лёша.  — Нет. А ты?  Лёша в ответ мотает головой. Встрепанные волосы цепляются за уши, тянут металлические гвоздики, вызывая жжение. Пирсер ведь говорил что-то об обработке мест прокола?  — Только больно пиздец.  — Обработай уши перед выходом в бар, пожалуйста. Спирт стоит на раковине в ванной. Всё, до встречи вечером.  — Что, даже не поцелуешь перед уходом? — собравшийся уходить  Аурель коротко прижимается к губам с быстрым, резким поцелуем. Прикладывается скорее просто, а не целует. Губы у Ауреля сухие, пахнут мятой, жгутся крапивой.  Дверь в комнату резко захлопывается. Лёша остается наедине с пустым помещением, высокими потолками и облупившейся лепниной. Комната пахнет иначе: в воздухе стоит свежесть. Аверьянов не встает сразу, какое-то время лежит, нервно глядя в потолок. Страх быть обнаруженным (или желание выкурить сигарету-другую) поднимает его с постели. В комнате Ауреля, так удобно, есть балкон. Единственный на всю квартиру и тот у него, гада. Удобно устроился.  Паркет покрывает ветхий советский ковер. Алый, замызганный, со странными, психоделическими орнаментами. У стеклянной двери он хозяйски натягивает пижамные брюки из шкафа Каспарова, красновато-коричневую футболку с парнем из The Doors. Подхватывает пачку сигарет, аккуратно положенную ни то им самим, ни то педантом Аурелем на столик.  Сигарета, сушняк и отвратительная разморенность с гудящей головой. Как в таком состоянии в принципе можно работать?  Во что же он вляпался…  Чувства скрежечут, сжирают изнутри настолько, что хочется выпотрошить собственное тело в поисках ответственного за этот кошмар органа. Это паразит. Может, милосерднее сразу загнать длинную спицу в мозг?  Злодейка с фильтром, вращаемая в руке на манер новомодного спиннера, наконец ложится в рот. В желтой прессе он еще давно прочел, что курение — прямое проявление оральной фиксации, а оральная фиксация, по мнению горе-журналистов, нередко наблюдается у гомосексуальных мужчин. Тогда он отнесся к этому пренебрежительно.  Аурель выглядит нежным и запредельно невинным существом, оттого Лёша никогда не простит себе, если ненароком заденет его. Не поддевая очередным замечанием или дурацкой шуткой, а серьезно. Обидеть такого человека все равно, что пнуть котенка.  Трепет от не оформившихся чувств остужается непониманием того, что с ними делать. Куда дальше? Рассказывать родителям? Прятаться под материнскую юбку? Как она отреагирует на отношения сына с парнем? А отец? Может, это выбьет из него хоть каплю эмоций? Плевать, что отрицательных.  Лёша слышит стук. Тут же оборачивается, зажав смолящую сигарету в пересохшем рту. — Эй, есть кто живой? — блять. Юра открывает дверь и фривольно заваливается в комнату. — О, Рыжий. Вижу, презервативы все-таки пригодились.  Пачка не вскрыта. Юра не может этого не видеть: она стоит прямо перед ним. Ему, видать, доставляет особое удовольствие глумиться именно над Лёшей. — А я уже могу поздравить будущего счастливого папашу? — Юра смеряет его в край удивленным взглядом и быстро откашливается. — Ты чего хотел?  — Футболку попросить. Если Каспера тут нет, забей, — Сорокин внимательно и отчего-то напряжено оглядывает его лицо, цыкает, выдыхает сквозь зубы: — Симпатичные серьги, кстати.  — Ага, спасибо, — невнятно мычит Лёша. Он глубоко затягивается, пропускает дым в легкие и опускает голову. Ноги тяжелеют. Лёша сильнее ссутливается. — Что-то ты хмуроват для человека, только вчера начавшего встречаться. Не нравится это?  Что «это»? Что Юра имеет в виду, говоря с такой нарочито нежной, сволочной интонацией? «Это» — это отношения? Или отношения с парнем? Отношения конкретно с Каспаровым, быть может?  — А я напомню, что спал я примерно 3 часа и проснулся от самой мерзкой трели будильника на свете, а еще я только что выкурил последнюю сигарету, — легкомысленность, вызванная спавшим адреналином, не сулит ничего хорошего. Стоит перевести тему, дабы не сказать ничего лишнего. — Судя по тому, насколько рано ты вернулся, вы с институткой опять поцапались.  — Только в твоих мечтах. У нее родители с дачи возвращаются раньше обычного, так что она попросила меня свалить.  — Родители разве не должны в лицо знать отца будущих внуков? — он заминает сигарету о заплеванную фасадную штукатурку. — Да мы даже не трахались!  — И это всё ещё огромное упущение с твоей стороны! Если бы я был женщиной-… — Наличие члена между ног, как мы выяснили сегодня, вовсе не мешает тебе радостно прыгать в койки к мужикам.  Сердце стучит где-то в горле, пальцы трясутся от нервов и плохо сдерживаемого гнева. Наплевательского отношения вдруг резко не становится. За ним улетучивается и легкость. На их место вновь вступает адреналин.  — Заткнись, — огрызается Лёша. Прямое посылание Юры чревато ответом, парировать который он не сможет. — Как там сестренка твоей ненаглядной?  — Сестренка фигуристка. Лера.  — У родителей богатая фантазия, как я погляжу.  — Не тебе говорить о богатой фантазии, мистер А. А. А.  — Откуда ты знаешь мое отчество?  — Паспорт твой видел, когда мы год назад договор аренды подписывали. Я не помню отчество, помню только точно, что на букву «А» начинается. В школе тебе, наверное, пиздец как нелегко было.  Сорокин решил забить его не смешными шутками до смерти. Лёша даже не знает, в какую сторону парировать. В школе было… нормально. Ни плохо, ни хорошо. На твердые 6 из 10. Школьные будни скрашивала компания Иры. Журавлева, девочка-зазнайка, девочка-отличница с советских карикатур, почему-то сама потянулась к нему, угрюмому мальчишке, вечно сидящему на задних рядах.  Воспоминания со школьной скамьи не складываются во что-то цельное: это рваные образы моментов, смешавшиеся воедино. Он быстро стал главным девчачьим любовным интересом, сам даже не понял, когда и почему это произошло. Наверное, дело было в росте. Ярче всего он помнит старшие классы, особенно 11. В памяти отчего-то особенно четко отложились алые паруса, точнее именно та часть, которую они с Ирой пропустили. В Румянцевском парке было прохладно. Лёша набросил на женские плечи отцовский пиджак. Не было ни денег, ни желания покупать собственный ради всего одного вечера.  — Ты уже решила, куда будешь подавать документы? — спросил он.  — Никуда, — Ира приложилась к прозрачной бутылке игристого. Красновато-розовая помада расползлась вдоль края губ.  Она не напилась, была едва поддата. Шампанского оставалось немногим больше половины. Пил в основном Аверьянов.  — Почему?  — Ты думаешь, отец даст мне спокойно учиться?  — Он тебе и жить спокойно не даст. Будет пить из тебя кровь, пока ты не свалишься замертво.  — Замолчи, — процедила она.  — Ира! Ты умная девушка. Поступай! Ты же хотела. С твоими баллами ты пройдешь даже в СПбГУ.  Журавлева резко скинула пиджак с плеч. На её щеках он заметил подтеки туши. — Прости, — сказал Лёша, накинув пиджак обратно. Ира жалась на скамейке, напоминая ему крошечного воробушка. Она крутила на пальце кольцо и упорно не поднимала глаз от асфальта. — А куда ты планируешь? — Ну, не в армию точно. Куда пройду, туда и пойду. Мне плевать. Пойдем уже на Паруса? Никогда не прощу ни себе, ни тебе, если мы их пропустим. Белая ночь отчего-то была ледяная. Лёша после нее слег с простудой. Он точно помнит, что именно тогда мама почему-то запрещала ему курить. Может, было что-то с легкими? Пиджак Ира вернула спустя примерно месяц. Сообщение Ире печатается машинально: 

7:27

Привет, ты как? 

Теперь в квартире он один. Сорокин попросил закрыть за ним входную дверь. Лёша проследил за отъезжающей красной машиной. ЖИВая 7:27 Привет 7:28 Мне лучше 7:28 Бульон, хоть он и мерзкий, я выпила. Температуру ночью сбивала, небольшая была 7:29 Ты там как, герой-любовник? В ответ на этот вопрос Лёша отправляет ей фотографию кровоточащего уха с серьгой-гвоздиком. Они договариваются о встрече сегодняшним вечером, ближе к ночи. Эдакое новое знакомство названной сестры с Аурелем. Надо купить новую пачку табака.

__

Аверьянов вновь курит под козырьком. Пальцы ноют. Под подушечками вибрирует, стучит, как барабанная тарелка, кровь. День ощущается сбитым с самого утра. Вероятно, это от недосыпа. Над головой уже розовеет закат, а голова до сих пор мутная. Мысли путаются. Яркий свет, шум и духота раздражают сильнее обычного. Может, это похмелье? Хотя они пили не так много. Или конец недели так усыпляюще влияет на него. Вечер воскресения: в баре завал, официанты носятся внизу у столиков, словно крысы, ищущие выход из этого ада. Парадоксально, но выхода из него нет, он откроется только в час ночи. Женя умудрился навернуть поднос с напитками на 5000 среди этого балагана. Лёше забавно представлять лицо Оксаны Георгиевны, когда она узнает об этом. О, она точно узнает, пока в «25 кадре» работает Катя. Он не уверен, но ему кажется, что не выдающуюся ни внешне, ни умом, ни особенной прилежностью Катю БОГ наняла по знакомству. А та, взамен, — конечно, когда приходит на смены (что уже редкость), — бесцеремонно стучит на прочих работников. За уличными столиками нет ни души. Даже ни одного курящего человека или музыканта, кроме него самого. Удивительно даже, что всего в паре метров под ним творится такой аншлаг. Человека, подходящего к бару, он всегда узнает по походке. Аурель со следами театрального грима на шее даже не выглядит уставшим, отработав полный день. Он вообще человек? Дурацкие красные очки при нем. Внутри разливается что-то, чему Лёша не знает названия. Разливается теплом, словно горючее. И пахнет резко. — Как твоя смена? — тихо спрашивает Лёша, отбросив затушенную сигарету куда-то в сторону урны. — Нормально, — Аурель снимает очки и незаметно вешает их на веревку медиатора. — Лучше, чем я себе представлял, но гораздо хуже, чем могло бы быть в идеальном мире. Тот утренний квест выбрали две сумасшедшие девушки, но там долгая история. А потом были группы подростков. Стандартно. А у тебя как? — Внизу толпа людей. — А ты привычно решил сбежать? — и в этот момент внутри вспыхивает. Фраза, интонация. Всё это делает нечто необъяснимое с его головой. Бред. Не может простое заигрывание вызывать столь бурной реакции. Спичка поджигает разлитое внутри тела едкое топливо. Острые языки пламени ползут по нему. Лёша подается вперед, цепляя его нижнюю губу зубами. Чуть прикусывает, несильно; он не уверен, что можно прокусить до крови, хотя был бы не прочь попробовать. Как-нибудь в другой раз. А пока его рука у груди Ауреля, в районе лихорадочно бьющегося сердца. Аверьянов чувствует чужие теплые, настойчивые руки на своей шее, они давят, настаивая, прося углубить поцелуй. Это невыносимо хорошо. Каспаров резко тормошит его за плечи, и он рассеянно отстраняется. Оборачиваясь, Лёша видит белую машину Оксаны Георгиевны, паркующуюся напротив, в паре метров от них. Через пару секунд на асфальте оказываются её белые шпильки.  Лёша по обыкновению достает спички, начиная перебирать в руках небольшой коробок. Хоть бы не заметила. Аурель напротив кажется удивительно собранным, готовым к любой участи. Он не заламывает пальцы, не переминается с ноги на ногу, его плечи не трясутся. В отличие от Лёшиных.  — Она все видела, — испуганно, часто задышав, произносит Лёша. Сука, почему именно сегодня? Его лихорадит, он смахивает ледяную испарину со лба. Ладонь Каспарова на спине помогает немного успокоиться, заземляя. Аурель убирает её, лишь когда к ним подступает она. Подступает, будто тошнота к горлу. Её белые каблуки опасно цокают по ухабистому асфальту.  — Мальчики, найдется лишняя сигарета? — интонация Оксаны Георгиевны прохладна.  Лёша моментально протягивает одну и прикуривает её, уже зажатую между чужих алых губ, спичкой.  Она напоминает ему какую-то актрису, но он никак не может понять, какую именно. Кого-то из Золотого века Голливуда, из фильмов примерно 40-ых годов. Её длинные жемчужные серьги негромко позвякивают, бьясь об ожерелье. Выкрашенные в желтый блонд волосы уложены в пышные локоны. Оксана Георгиевна смотрит на них с нехорошим прищуром, смеряет крайне, невыносимо тяжелым взглядом. Под мигающей красным вывеской время стынет. Владелица бара выдыхает мутный сигаретный дым и его туман стоит в воздухе еще пару секунд, прежде чем окончательно расступиться.  — Вели бы вы себя поосторожнее на улицах. Глядишь, и зубы целее будут, и ваши личики смазливые тоже.  На коже в уголках её глаз сбиваются заломы. Морщины глубоко полосуют лоб тонкими линиями. Возраст Оксаны Георгиевны немногим больше сорока и, когда она хмурится или улыбается, это становится особенно заметным.  — Теперь вы нас уволите?  — Если найду причину, уволю. Это, — она размашисто и весьма небрежно указывает пальцем на них, выпускает дым к небу, — не причина. Вы, мальчики, мне нравитесь и играете вы хорошо. Если бы ты, Лёшенька, не прогуливал, вопросов к вам у меня не было бы вовсе. Скажи мне, пожалуйста, — колюче-вежливое слово, склочный прищур темных глаз, — кто не подменял тебя в августе?  Лёша прогоняет в голове имена. С одной стороны, его не подменял Петя. С другой: подставлять самого зеленого — фантастическая подлость. Он продолжает молчать, по прежнему нервно переминаясь с ноги на ногу.  — Считайте, что отделались легким испугом и последним китайским предупреждением. А теперь оба работать. Живо! Губы стягивает улыбка. Они сбегают по крутой лестнице вниз, останавливаясь в стороне от прохода. Жмутся к стене, пытаясь слиться с ней или раствориться в ней. Кирпичное покрытие неприятно теплое, как и само помещение. Такое раскаленное, горячее и абсолютно душное. Воистину ад. — Я же говорил, что пронесет.  — Я с тобой поседею, — с очевидным укором роняет Лёша.  — Ты же блондин. Этого даже не видно будет. И, кстати, это ты меня поцеловал, а не я тебя. Это было… неожиданно.  — Тебе понравилось? — Лёша поспешно оглядывается на лестницу, замечает белые каблуки. Это знак, что им пора. Как можно быстрее и как можно дальше. Юра выговаривает Аурелю за опоздание в «гримерке». Лёша и здесь не возникает, не заступается. Зачем? Сорокин передает «бразды правления», взамен получая связку ключей от общей квартиры. Дубликат, нужно сделать чертов дубликат. Юра уходит, потрепав Петю по волосам напоследок. Он должен будет вернуться после 11, участь закрытия смены сегодня упала на его плечи. Привычный репертуар, привычная духота в красном баре. Даже наряды у всех привычные, у него самого в том числе. Работа здесь умиротворяет, несмотря на шум и обилие людей. В этой привычности кроется нечто родное.

__

Когда они едут в метро, Аурель кажется необычно отстраненным. Он молчит. — Порядок? — Да. Просто нервничаю. Лёша сплетает их руки. Пальцы от усталости совершенно не слушаются. Его дергает от объявления станции. В вагоне, кроме них, больше никого. У Иры именно подъезд, не парадная. Обычный российский подъезд, какие нельзя встретить в облагороженном, глянцевом центре Петербурга. — Здравствуйте, Ирина Викторовна, — сипло выдыхает Аурель, едва дверь перед ними успевает распахнуться. — Можно менее официально, мы же не на работе, — голос Журавлевой по-прежнему хрипит от кашля. — И можно на ты. — Да? Хорошо, извините, — Аурель зависает, поднимает глаза. — Дьявол! Извини. Мне еще предстоит к этому привыкнуть. А на работе на вы? — Желательно. Да, Лёша? — Да, Ирина Викторовна, — не кривлять голос невозможно. Это все еще Ира, та самая девочка, которая гадала ему на ромашке; та одноклассница, которая всегда давала ему списывать контрольные. — На работе мы с вами только на вы. — Тебе говорили, что ты гомерически смешной? — закатывает глаза Ирина. — Проходите. Ира кашляет уже меньше, чем при их прошлой встрече. У нее мокрые волосы. Под светлой футболкой проступает лямка. Раньше Журавлева объясняла ему, почему дома ни одна девушка в трезвом уме не надела бы лифчик. Лёша замечает так же, что она накрашена. Не слишком ярко, не вызывающе. — Как вы познакомились? — спрашивает Аурель за кружкой чая. — О, Лёша не рассказывал? Мы с первого класса дружим. — Какой ты была в школе? — Можно я скажу? — перебивает Аверьянов. — Она была той еще занозой в заднице. Девочка-отличница, у которой нельзя было списывать и которая радостно ябедничала на нас классухе. Это был такой ужас! — Это была начальная школа! И кое-кому списывать я все-таки давала. — Ещё тогда за взятки, — бурчит недовольно. — С детства разоряешь честнейшего человека. — И, главное, очень скромного, — подтрунивает Аурель. Быстро спелись.