25 кадр

Лето 2014 Красный огонь содрал часть сигареты, острый дым опалил гортань. Ветер растрепал рыжие волосы, а сидящее на парапете тощее тело ломко накренилось в сторону. Телефон чуть не выскользнул из кармана узких черных джинсов. Наушники выпали из ушей. На балконе слабо светила блеклая лампа. Её света хватало лишь на рассмотрение тени человека за стеклом. За приоткрытой балконной дверью стоял парниша в спортивном костюме. Свет в комнате за ним был погашен.  — Можно зайти? — спросил он, высунув лицо.  — Валяй, — Лёша неуклюже слез с балконной перекладины, поравнявшись с ним.  Парень едва тянул на 18. Был он на пол головы ниже, с криво обстриженными по линию челюсти волосами, распознать цвет которых из-за света было почти невозможно. Скорее всего светлые, прикинул Лёша. Русые или каштановые. Костюм темно-красный, как спичечная головка. Парниша был непростительно трезв и удивительно хорошо владел собой.  Выдох дыма в темное, пустое ночное небо.  — Ты чей-то брат? — прервав тишину, подал голос пацан. — Я совершенно не помню тебя в компании, — как будто у них была компания. Хотя, может, и была. Лёша всегда оставался позади.  Резкий вопрос озадачил и сбил с панталыку.  — Нет, я… я знакомый Кирилла. А он друг или, не знаю, заклятый враг, хер их теперь разберет, Юры.  — Между нами, Юра та еще задница.  Лёшу пробило на улыбку. Он наклонился к чужому уху и наигранно-острожно выдохнул: — Между нами, он сейчас стоит прямо за твоей спиной, — парень судорожно заоглядывался, пытаясь поймать хотя бы намек на Юрин силуэт. Он громко цокнул, закатив глаза, под Лёшин тихий смех. — Идиот. — Не знаю, по мне забавно вышло.  — Очень.   — Да ладно тебе. — Можно вопрос? — Лёша молчаливо кивнул. — Ты чего здесь торчишь?  — Могу задать аналогичный тебе. Я вышел голову проветрить, когда на кухне какая-то поебень началась. Что там, кстати? Сильно они подрались?  — До драки не дошло, их растащили.  — Из-за чего они, ты не знаешь?  — Юра переспал с невестой Кирилла. Кирилл не заслужил подобного сволочизма. — Тогда он не задница, он просто кретин, — Лёша напряженно зажевал губу, склонив голову. В разы более холодно он спросил: — А ты его друг, да?  — Просто знакомый, — парень моментально открестился, забавно наморщив нос. — Мы с ним занимались у одной преподавательницы по вокалу. Если честно, я вообще не понимаю, почему Юра меня позвал сюда. Именно с ним едва знакомы.  — Ага, та же херня. Я Юру видел пару раз, когда приходил послушать выступления Кира. Ты только поёшь или еще играешь на чем?   Лёша достал зажигалку из кармана черной рубашки. Щелкнуло колесико, огонь не появился.  — Еще акустика и фортепиано, — хвалится. Самодовольно, но отнюдь не противно. Забавно так, по-детски.  — Отпад, — Аверьянов полез в припертую к парапету сумку за спичками и свежей пачкой сигарет. — Добавить барабаны и скрипку и будешь мультиинструменталистом, — зажимает одну между губами, предлагая: — Будешь? Ну да, ты же вокалист. Нельзя вам.  Прозвучало издевкой. Юноша криво улыбнулся. Лёша глубоко затянулся, плотнее обжав никотиновую палочку узловатыми пальцами.  — Ты сам-то поёшь или, может быть, играешь, а, специалист по здоровью? — играючи, заискивающе протянул парниша. Легко, продолжая подначивать, он напел: — Минздрав предупреждает: курение — это яд, да?  — Я не пою, — самодовольная ухмылка стала ему ответом. — Но играю, — Лёша наблюдал за изменениями мимики на чужом лице: за тем, как улыбка медленно стекла с него, сменившись стыдливо поджатыми губами и отведенными в сторону глазками. Глаза у него светлые-светлые, лицо в родинках, хитрющее. — На акустике, классике, весле, басу. Короче, на всех гитарах.  У парня восхищенно заблестел взгляд. Ветер заштормил, зашумел меж близко посаженных домов, затушив сигарету. Лёша небрежно сбросил окурок с балкона резким движением, щелчком пальцев. — А оставишь мне свой контакт?  — Давай вобью, — легкий пластиковый корпус чужого телефона скользит в руке. — Лёша. — Аурель, — рукопожатие длинное, но совсем не тяжелое. У Ауреля легкие руки и красивое имя. — Очень приятно. Спустя час наконец-то познакомились.  

__

27 августа 2017 Настоящее На часах — ровно полвторого.  Стоя у пирсинг-салона, Лёша курит, оперевшись о машину, наблюдает за Каспаровым. Аурель прохаживается по поребрику, широко расставив руки. Его русые волосы разгоняет стылый ветер, рвущий дыхание.  Линии электропередач тянутся по небу уродливыми, черными паутинами, причудливо сплетаясь друг с другом под холодным космосом.  Исторические здания недобро сдвигаются над ними, косятся, словно осуждающе. На улице они, на удивление, не одиноки: нетрезвые мужики компанией вываливаются из закрывающегося бара неподалеку, стайка подростков нервно, постоянно оглядываясь, возвращается с вписки. Им, очевидно, нет 18. Лёша улыбается, вспоминая свою юность.  От подобных разговоров на душе всё еще становится до страшного нелепо, но спросить нужно, необходимо именно сейчас перед тем, как они совершат, вероятно, самую большую ошибку в своих жизнях. За излишний пафос и драматизм, даже в собственных мыслях, иногда хочется свернуть себе шею.   — Откуда ты знаешь, что влюблен? — выдает он резко, затягиваясь после.  Вопрос — это подстраховка для большей уверенности. Аурель подходит к нему, уже не кривляясь на поребрике. Сначала становится напротив, серьезно заглядывает в глаза, а затем опирается о капот той же машины: белый Фольксваген грузно проминается под весом. Их руки соприкасаются. Лёша не переводит взгляд вниз, но чувствует, как теплый палец чужой руки чуть касается его. Кольцо ласково жжется холодом.  — С каких пор ты стал таким сентиментальным? Это я на тебя так влияю? Дай закурить, — Лёша только качает головой, стряхивая пепел с кончика на асфальт, под темные шины. — Лёш! Пожалуйста. Я собираюсь говорить о чувствах, ты сам же меня попросил! А теперь даже сигарету дать не можешь. Могу и обидеться, знаешь ли.  — Это называется шантаж, — выдыхает дым вверх.  — Скорее тянет на мелкое вымогательство.  — Держи, мелкий вымогатель, — Лёша передает в руку, обвешанную кольцами и перстнями, собственную начатую сигарету. — Не подавись дымом.  Аурель громко цокает, с нескрываемым раздражением уводя взгляд вниз.  У них одна вазочка для колец, стоит на серванте в прихожей. Они не делят их на свои и чужие, но украшения сильно отличаются по стилю. Аурель любит натуральные камни и позолоту. Перстни Каспарова напоминают стиль Ринго Старра.  — Ох, спасибо. А влюбленность… Лёш, я уверен в этом, — он терпеливо и чутко начинает, запинаясь. — Это сложно объяснить, чувства в целом объяснять всегда трудно. Я, ну, просто так чувствую, понимаешь? Зачем тебе это?  — Я пытаюсь понять, что чувствую к тебе.  — Об меня же? — Аурель делает глубокую затяжку, пепел ссыпается под колеса. — Ты, конечно, удивительный человек, Лёш. Ты надеешься, что у тебя получится подстроиться, если вдруг поймешь, что не влюблен так, как я? А мне не надо этого, я этого не прошу. Я же вижу, как ты на меня смотришь; я слышу, как ты со мной общаешься.  — И как же?  — Смотришь по-особенному. Разговариваешь внимательнее, мягче что ли. У тебя даже тон голоса меняется. Я слышал, как ты общаешься с Ирой и Юрой, особенно Юрой. Ты очень мягок со мной, слишком мягок, а тебе это ой как несвойственно. А еще ты выпендрёжник. Не замечал за тобой такого раньше.  — Выпендрёжник…  — А кто своими мускулами хвастнуть пытался, когда татуировки показывал? Я или ты?  Хвастать нечем. Кожа да кости. Зачем он вообще тогда это сделал?  — Как думаешь, мы не совершаем ошибку?  — Идя делать пирсинг в час ночи в сомнительный салон? Да, скорее всего совершаем, — Аурель самонадеянно кидает скуренный до фильтра бычок в ближайшую урну (в метре от себя) и попадает. Улыбается. — Это правда безрассудно, но я не хочу останавливаться. И пусть мы совершим еще хоть 100 таких ошибок, я готов на каждую из них.  Аурель пьян. В обычно открытых, уверенных жестах появляется небрежность и какая-то распущенность. Его широкое, от природы хитрое лицо не внушает ничего хорошего. Пусть. Это хорошо, это легко и приятно. С этим человеком внутри появляются приятный мандраж и азарт, которых так не хватает в обыденной серости. — Я понимаю, что речь шла о нас, — продолжает он. — И я не знаю, как всё сложится, если не сложится у нас. Мы же буквально живем вместе. Но кем мы будем, если не попробуем, правильно? Я хочу этого, ты хочешь этого. Так в чем проблема? «Во мне», — хочет возразить Аверьянов, но решает заснуть язык куда подальше. Не время. — Да ни в чем, — Лёша едва заметно дергает уголком губ. — Мне просто непривычно. Я хочу быть первым на пирсинге.  В салоне отчего-то стоит затхлый запах: пахнет железом и спиртом. Непроветренная духота в помещении морит, от нее клонит в сон. Клоповник. Остается надеяться, что ему не занесут ВИЧ через иглу. Получить его так было бы донельзя нелепо, учитывая… обстоятельства.  Небольшие гвоздики становятся в уши после короткой боли, во время которой он закрывает глаза и сильно-сильно сжимает зубы. На самом деле, боль была почти неощутимой. Чувствовать приятно. Её в том числе. Лёшу до сих пор не покидает сладкое, паточное волнение, будто то, что происходит, происходит во сне или и вовсе не с ним. Решился бы ли он на это самостоятельно, без толчка? Вряд ли.  Когда уши пробивают Аурелю, он выдыхает сквозь стиснутые зубы, сжимает руки. Сидит, напряженный, зажатый, боится, но гордость выше страха и сильнее боли. Лёша берет его за руку.  У того же входа в салон они стоят бок о бок через полчаса. Ошарашенные и протрезвевшие то ли от боли, то ли от резкости испытанных эмоций. Аурель отчего-то притих: он поднимает глаза на него, но быстро, пристыжено опускает. Делает так несколько раз, а после стихает, принимаясь ковырять ухабину в асфальте носком ботинка.  Вывеска на последним издыхании горит блекло-желтым, освещая лицо стоящего под ней Каспарова. Черные тени потухших диодов смотрят на Лёшу, привлекая внимание редким морганием, подмигивая желчью и закрывая глаза чернотой. Полностью ли он протрезвел в действительности? Тишина прерывается негромкой, нарочито медленной фразой:  — Знаешь, мне всегда нравились твои веснушки, — Лёша нервно посмеивается с комплимента и уводит глаза вниз, цепляясь ими за канализационный люк. Накатывает легкая, будто бы слегка притупленная неловкость. Не та сжигающая, от которой хочется избавиться или провалиться под землю. Он уже испытывал подобное чувство, когда Аурель сделал комплимент его макияжу. Интересно, сейчас щеки тоже побагровели?  С Аурелем приятно находиться рядом, его приятно целовать. Это дарит такое нужное ему ощущение свободы и абсолютного удовольствия от её достижения.  — Эм, спасибо? Я их никогда особо не любил. Помнишь, я в рыжий красился? Мне тогда казалось, что с отцовским цветом мне будет лучше. Может, я пытался стать к нему ближе. Я… не знаю. Он, когда увидел, сказал, что я на пидора смахиваю. Меня это задело, а я тогда подростком был, так что я продолжил красить волосы назло с большим усердием. Мне хотелось получить хоть что-то.  Аверьянов выдает это мантрой. Накопленная обида вдруг выливается резким монологом, видимо, с остатками алкоголя. Если щеки не побагровели ранее от комплимента, они точно багровеют сейчас. Стыд ударяет по лицу резким огнем.  Зачем Аурелю знать об этом? — А отец? — Аурель внимательно смотрит на него.  — Больше ни слова не сказал на их счет. Как я уже говорил, он не хотел детей. И не относился ко мне никак, будто мы были сожителями, а не семьей. Он преподаватель анатомии, раньше работал на скорой, но это было еще до моего рождения. Когда я был ребенком, я помню, что часто спрашивал у мамы, почему папа меня не любит. Мама отвечала, что он просто сильно-сильно устает на работе, но бесконечно меня любит. Дети очень остро чувствуют, когда им врут. — Вот же мудак.  — А я думал, ты уважаешь всех врачей.  — Я уважаю всех людей, пока они не ведут себя как сволочи. Ты удивишься, но на врачей распространяется то же правило. Что ты к нему чувствуешь сейчас?  — Ну, сложно любить пустое место. Наверное, ничего? Никаких эмоций к нему я не чувствую. Я его не знаю. К маме я что-то чувствую. Не знаю, как она до сих пор уживается с моим отцом с её-то характером.  — Может, привычка?  — Может и привычка. — Лёш, пообещай мне кое-что сейчас очень серьезно, ладно? Не строй такое лицо, не гримасничай. Это правда важно. Пообещай мне, что когда та почувствуешь, что наша связь держится не на любви, а на привычке, мы расстанемся. Ты бросишь меня или я брошу тебя, хорошо?  — Любовь это и есть привычка. Любая привязанность, которая между нами есть, сформирована именно ей.  — Хватит увиливать. Ты же ведь понял, что я имею в виду, так? Значит просто пообещай, пожалуйста. Для меня это важно.  Странно обсуждать такое в первый день отношений. Странно, но ладно. Если это важно.  — Обещаю.  — Спасибо! — Аурель нежно обнимает, устраивая голову в районе его груди. Лёша ошарашенно прижимает к себе теплоту чужого тела. Объятия выбивают весь воздух из легких и быстро заканчиваются. Каспаров отходит от него, негромко откашливается и продолжает: — Как думаешь, как твоя семья отреагирует на нас?  Отцу, вероятнее всего, будет плевать, как и всегда, как и на всё. Его максимум — это отпустить язвительный комментарий. Мамину реакцию предугадать в разы сложнее. Она может вскипеть, может и отозваться спокойной, прохладной интонацией. В её случае все зависит от её же настроения. — Почему я должен им говорить?  — Как по мне, это важно. Я не заставляю тебя признаваться, если ты не хочешь или боишься. Я понимаю, — Аурель крутит в руках медиатор, держащийся на шее на простом черном шнурке. — Я своим расскажу. Знаю, что они нормально отнесутся к тебе, а моя мама скорее всего сразу захочет с тобой познакомиться. Ты же не против?  — Зависит от её реакции на оживший скелет в любовниках сына.  Интересно, Аурель сильно похож на нее по характеру? А внешне?  — Прекрати. Реакция будет нормальной, я уверен. Рано. Слишком рано. Как в горячечном бреду. С другой стороны — вроде бы ничего категорически критичного, так? Свои границы, чужие… он никогда не умел их определять. Они, эти границы, отвратительно топкие и вязкие, словно липкое, илистое болото. Проще было бы жить вовсе без них.  Интерес перевешивает здравый рассудок и его доводы. Лёша перекатывает это странное увлечение человеком во рту лимонно-кислой, жгучей карамелькой. Сам Аурель ощущается как та самая конфета, сладковато-кислая, обжигающая, снимающая тревогу. Быть увлеченным им ощущается свежо, будто в комнате с застоявшимся, душным воздухом наконец-то открыли окно.  — Ну ладно. Раз ты уверен, я готов. Как думаешь, как скоро Юра взвоет от нас и съедет с квартиры? — Ты переживаешь за его мнение? Правда?  — Мне плевать на его мнение, — упирается Лёша.  — Как жаль, что только на словах, — быстрым, едким полушепотом проговаривает Аурель, складывая руки у груди.  — Если он съедет, мне прийдется идти на полноценную вторую работу или переезжать. Я хочу максимально оттянуть это.  — Но не избежать? — Аурель убирает волосы с лица.  — Рано или поздно мы все равно разъедимся.  — Вот как, — Аурель супится, напрягается, поднимает глаза к небу, будто выглядывая там что-то. — Я о Юре. Давай не будем загадывать, — пытаясь перевести разговор в нейтральную тему, он интересуется: — Ты завтра рано уходишь? Аурель оживляется. — У меня смена в 9 утра начинается, так что примерно к половине восьмого меня уже точно не будет. — Смена на квестах? — Угу. В воскресенье в 9 утра забронировали 18+ квест. Сумасшедшие люди. — 18+ — это, типа, эротика? — Ага, с раздеванием и танцами на шесте. — Правда? Аурель многозначительно молчит, прежде чем начинает сдержанно посмеиваться в кулак. Грудной, мурлыкающий смех разносится по широкому проспекту. — Чем я по-твоему занимаюсь на работе? Нет, конечно нет. Ты чего? 18+ квесты — это там, где я, как актер, могу жестить. Завтра, например, я буду отыгрывать маньяка. Буду хватать людей, таскать их за собой, кричать. Игроки могут до начала выбрать режим с болью, тогда я буду гоняться за ними с шокером. Лёша слабо может представить Ауреля с гримом маньяка или какой бы то ни было другой жуткой твари. У Каспарова совершенно ангельская внешность. Лицо, хоть и сильно хитрое, но доброе. Глаза эти светлые, под какими линзами не прячь, взгляд все равно будет виден. — Пиздец. А шокер настоящий? — По желанию игроков. Настоящий бьет не больно, он шумит громче. Однажды поздним вечером к нам на квест завалились поддатые мужички, выбрали са-а-амую жесть по уровню и контакту. При первой встрече со мной они меня заломали. Представляешь, повалили на пол и скрутили руки. Остаток квеста мы с Мирой просто бегали за ними и пугали громкими криками и звуками шокера. Естественно, ни о каком прохождении не могло не могло идти и речи. Но знаешь, что главное? Они оставили са-а-амые щедрые чаевые. — Как вы кричите на квестах? — Громко и очень пронзительно. Поверишь мне на слово, хорошо? Не хочу, чтобы на нас полицию вызвали. У меня от подобных криков поначалу так голос срывался, даже несмотря на то, что я выступал тогда. Потом связки окрепли, стало проще. У Миры до сих пор горло периодически болит от криков. — А Мира — это та девчонка с квестов, о которой ты рассказывал? — Которую ты за мою бывшую принял? Да, это она. Могу вас познакомить. Она очень милая девушка. — Мне кажется, наоборот должно быть. Сначала друзья, потом семья. — Андрея с Соней ты уже знаешь, а я знаю Иру. У меня близких друзей не так много. Я могу перезнакомить тебя со всеми своими приятелями, хочешь? — Почему ты дружишь с Андреем и Соней? — они же ханжи. Соня всегда казалась и до сих пор кажется ему крайне холодной, высокомерной девушкой. Она какая-то неуютная. А Андрей… что про него думать? Что про него говорить? Он пресный, постный человек, как отец. — А почему нет? С тобой мы всегда ладили, но общались всегда прохладно и поверхностно. С Юрой… сложно дружить с человеком, которого я не уважаю. У Глеба была своя компания и свои амбиции, своя жизнь за пределами бара. Потом, когда он на свое место брата поставил, мы с Петей нашли общий язык. Он классный пацан, я у него на дне рождения был. А с Андреем мы как-то сразу поладили, поэтому я и с Соней быстро познакомился. Быстрее, чем она в бар пришла. — Соня на меня всегда так странно смотрит. Я ей не нравлюсь? — Она… Честно? Она к тебе присматривается. Но все в порядке, правда. Андрей к тебе хорошо относится. Могу договориться, встретимся с ними в кафе или в их квартире. Посидим, поговорим, в настолки поиграем. Можно Иру пригласить. — Не думаю, что она согласится. — Почему? — Социальная херня. Мы же все для нее по сути подчиненные, а она панически боится потерять авторитет. Боится, что её уважать перестанут, а для того, чтобы этого не произошло, надо соблюдать жесткую субординацию. Я завтра вечером к ней поеду. Опять-таки могу договориться, чтобы мы вместе подъехали.

__

Лето 2016 — Рыжий, я слышал, ты хату ищешь, — Юра нагнал его, нервно шаркающего к общежитию, с гитарным чехлом за спиной, и остановил за плечо. Пришлось вынуть из уха проводной наушник. Он, белой ниткой, сбежал по штанине и проволокся по асфальту вслед за ногой. — Эм, да? Ищу. Есть предложение от знакомых? Лёша защитил диплом, защитил едва-едва, кое-как дотянув, дотащив оценку до 4. На кой черт ему сдался этот диплом? Простой корочки ради? Важен ли диплом преподавателя русского и литературы для продолжения музыкальной карьеры? Хоть чуть-чуть? Теперь новая жизнь, полноценно взрослая и ни то чтобы сильно желанная. — У Иры тетя собирается в деревню переезжать, есть варик снять у нее квартиру. В моменты резких поворотов головы Юрины упругие, залаченные кудри хлестали Лёшу по лицу. Так и сейчас: он заоглыдывался из стороны в сторону. Лёша показательно отплевался от чужих волос. Юры было слишком много. Он был слишком громким и слишком вовлеченным. Этим он выматывал, пожалуй, даже сильнее долгих смен в баре и бессонных ночей, проведенных за экраном ноутбука в сессию. — Евротрешку на Лиговском? Нет, спасибо. Ира уже предлагала, — Юра еще и в кислотно-розовой рубашке. Боже. — Там месячная аренда как две моих зарплаты, если не больше. — Так получилось, что мне тоже хата нужна. Лёша мог бы спросить, в чем проблема для Юры снять отдельную квартиру. Мог бы, если бы ему не было все равно. Говорят, у богатых свои причуды. Он не хотел разбираться в Юриных. — Ясно. Что? Это все еще нет, если вдвоем снимать. Я не потяну, — честно признался Лёша. — Но поспрашиваю по знакомым, если кому-то вдруг нужно жилье. — Поспрашивай в баре. Мы можем жить втроем, мне не принципиально. — Втроем в евротрешке? Ты что, готов делить с кем-то постель, Дон Жуан? — Мне нужна постоянная квартира, куда можно побросать свое барахло. А спать я готов хоть на полу. Там довольно неплохой раскладной диван в гостиной. Большой и заебись.