В шее пересыпается ангельская благодать

По невспаханным пустошам ворочаются выделанные из бруса колеса колесниц, топится жир, пекутся пироги без яиц и муки, только тёртый какао-порошок, правит царь горох, а раз в год надевает на распухшую голову тыкву с прорезями, берёт порванный флаг — и тропинки украшают следы кроволюбных вампиров: оборванные тюльпаны кружев и трупы дев с пробитым горлом. Парк полнится летучими мышами, гоблинами, некстати пёстрым солнцем и нежно-персиковыми облаками, расставленными гробами, алый бархат, — мшистый картон на белой скользящей подложке, и вырванные глаза, — измазанное в грязно-розовой гуаши желе. Под кеды бросаются дети, — с хитиновыми хребтами динозавров за спиной, с шерстяными облитыми соком животами, со сколотыми сладостью зубами, и девушки в трупном фатине, — Эшли приподнимает шляпку с вишнёвой розой, — и парни в зомби-смокингах, — Тодд зализывает волосы назад, расстёгивает манжеты искусно разорванной рубашки, сюртук схож с пончо, — маленький мальчик, давящий вакуумные пружины ног подбегает сфотографироваться — «вы правда так похожи на зомбака». В парке и королевы с огромными отрубленными головами, и волосатые тролли, — пройти вдоль изумрудной стеклянной стены, похлопывая её, потянуть за ручку, — в домике-безе ничего не трогать, ничего ни пробовать, ни всматриваться в кристализированные крыльца фей, — иначе бледный человек разомнет пальцы, вставит глаза в ладони, и сожрёт, пережуёт немытые патлы, оправу очков. Мастичные человечки разжижают рты сахарным клеем, наполняют лохань яблоками, — Эшли собирает хвост, изгибает пурпурную спину, и почти обгоняет самого ловкого мальчика, — проигрывает на один огрызок, одну косточку, лишняя секунда пухнет под щекой заварным пирожным в шелковистой глазури, — как выцарапанное из щенячьих глаз сердце. Тодд и Нил отправляются вместе в закат цвета фламинго, — розовые перья по воротникам рубашек поло, — и коктейли с облепихой, и бархатная бумага сердечек за зеркалом в ванной, — они обсуждают французские книжки, трутся носом, как плюшевые мишки, Ларри внимательно изучает свой: соответствует ли грядущей праздничной ночи — в меру румян и прыщав, но не короток, — прицепляет на Салли сзади дёрганец, рыже-чёрные нитки в шерстяной волне, — и тихо прыскает. Салли весь кажется шерстяным — и свитер с черепом, и отлёжанные котом джинсы, и запылённые кеды, в паучковом доме-перевёртыше, — берегись плюшевых крышек унитаза, их приоткроет черная вдова и цокнет металлической лапкой над ухом, — высовывают языки липучие ботинки с семью глазами, — расплывшиеся на огне маршмеллоу или замоченные в нафталине лёгкие. Салли экспериментирует у обклеенного наклейками, слегка заплаканного сколами зеркала: приоткрыть разодранную птице-гарротой скулу, отломить край, зубик, небольшой кубик окаменевшего бинта, — от зеркала к заинтересованному носу, Ларри показывает палец вверх, «чел, ты крут, если делаешь то, чего действительно хочешь», — и обратно к зеркалу. Но оно мотает отражающей головой, — указывает на розово-чёрную маску, — это и заржавевший стальной гараж, и керосиновый мопед с тряпичной коляской, и свора одеял, — гремит рокерскими куплетами, сыпется прохудившимся подушками, колется ударами в плечо и жёсткими динамиками микрофона. И выдавленная сетка на ладони и ламинированные лаком ноготки, расплывается на губах неожиданно-нежным мороженым, и бряцаньем заклёпок. Пломбир с ягодно-кровавой струйкой, — и бывшая невинная простыня, и пронизанная свадебным подарком невеста, — Эшли выбирает противоположно другой, гранитно-чёрный, звездный блеск губ превращается в угольную пыль, — дети рельсов, шпал и щебёнки, — Эшли ангелоподобно закатывает глаза: «о праведное небо, убереги от наезжающих на мою бренную тушу алгебраических тестов», Ларри отпускает смех в такой же морозный графит. На ярмарочных улицах продают свечи, — чёрные трёхглазые коты, откусывающие резиновым пупсам головы и сплетающие рифмы скелеты, — Тодд рассказывает про сложности кукольной мультипликации, Салли дёргает съезжающую по прядке расточку, Ларри и Эшли закручиваются в водоворот прилавков, — те тянутся бесконечной чередой до съезжающего с лестниц дневных забот солнца, окольцовывают, пленяют, традиционного пугают. И страх на дневных ярмарках смешной, мелодичный, — ведь не надувают животы с тайнами соседские двери, не скребётся обречённая коза, в пережёванных стенах и выплюнутых листах ковролина, запахе красок не мерцает настоящая свежая призрачная плазма, — только хлопковое подобие. Старики не расслаивают зеленоватую кожицу, наоборот, застёгивают десятую молнию, клоуны пугают личинок в колясках, и сжимают шары-носы. Секутся гривами надутые костюмы радужных пони, — Салли склоняется к шнуркам, прячет сохранившийся глаз, — лучше в тенистые кусты, чем к блестящей, вопящей, шуршащей сетчатыми платьями сцене, — Эшли поддерживает, поправляя шляпку, подглядывая из-за сетки за походкой пони, — под пастельной тканью точно прячется кто-то знакомый, следящий, с тонким шрамом на косточке у стопы. После ярмарки все расплываются, растекаются, как мир через плавленое стекло: Тодд и Нил сплетают пальцы, руки, локти, сердцевидные языки, садятся в подземку до тайной остановки, — депо кроит маятниковым сигналом, — пока-пока, вязальная мастерица и два голубка! Ларри кричит вслед «я коршун!», скрюченные старухи хотят переломать ему крылья, и что-то клубится в выцветших заплывших глазах, — отсвет линз и жёваных газет, — другое, чужеродное, оно сбивает двери с петель, разъедает чугун и фарфор, переламывает полки, шьёт чёрные капюшоны, выделывает кожаные книги, — а может быть и ничего, только решает кроссворды и пьет чай в четыре часа пополудни. Эшли обновляет сыпучую подводку и исчезает с маленьким Беном, сидит в детской среди вампиров с ручками-гармошками и тыкв-закладок, кто как не хранительница загадочных не рвущихся, не мнущихся, нестареющих фиолетовых тряпиц знает страшные легенды про спятивших жён: «Он мылит щёки, — раньше мятных гелей не было, — и спрашивает "что такое, медок", а она лежит, и из кончика рта к уху плывет кровяная слюна». И как по сломам асфальта скачет фавн-дерево, как сплетаются его корневые рога, — так по корням дома ползёт черничная смесь-спесь, — бурлит, кипит, и никогда не спит, ни накрапывающей ночью, ни пыльным днём, — птице-гаррота охотится не под облаками цвета снега, а кружится по каменным подвалам кирпичной свечки, выискивает добычу в причёсанных щёткой коридорах, — Ларри и Салли карабкаются в домик на дереве, шуршащие головы укрыты растянутыми вязанными шапками, елозят резиновые подошвы кед, и «седьмая ступень болтается, будь осторожней». Глупый-глупый городок и очень страшный, очень умный бог, — выползает из-под бордюров на автобусные остановки, скалится, вызывает зелёно-микробные сны, они мажутся пластинками, как сырой мицелий, на месте плакатов кристализируется воздух, — как иномирный тролль, пришелец, призрак, — ни обойти, ни спрятаться, только раскрыть глаз пошире и резко-резко, до перечных слёз, зажмуриться. По сплетённым жгутам, — призрачно-белый и совсем незримый голубой, — ходит зелёная выстиранная небесная гладь, заглушается — наращивает обороты Ларри: носом в сундуки, в углы, в комодные завалы, в шкафы, — там и туберкулёзные пыльные палочки, и консервированные яйцеклетки кроманьонца, и ещё какая-нибудь гадость. Деревья мешают бледный закат, как сырный крем-суп, Салли уминает по две ложки, — в холодильнике только рис в недельных лохмотьях и одряхлевшее молоко, зато Эшли до облачения в фетровую шляпу по-настоящему колдует над алюминиевой водой и тёрками, отправляет вечно искусывающий позвонки голод под расплавившийся горизонт, — растворяйся, злобный король! — уходит искать лакричные десерты, наставляя: «поешь, Салли, обязательно поешь». Ларри отыскивает и пластиковый светильник, и пауков, плетущих глазурную паутину по ярко-рыжему пирогу, выскребает маленьких пазлят из углов и отходящих стенок, выуживает части железной дороги, — самой крутой в городе железной дороги. В собирающихся веками антресолях и полках точно есть маленькая дверь в монохромную Нарнию, для неоновой бороды, для зеркальной бурлящей планеты, — тревожно позванивает ухо, Салли рывком смешивает содержимое головы, — Ларри звенит старейшими ключами, отмычками, скрепками-кинжалами, — с таким не стыдно захлебнуться в кровавых пузырях или падать с обрыва, — тело-течение реки унесёт и тоску, и печаль, только ажурное лезвие не прикарманит себе. «Настроение в тон праздника, Салли», — отмечает Ларри, он думается наведаться к Меган, — прозрачно-плюшевой, ей наверное, будет комфортнее, расскажет и про старые книжки, и соседские обряды, и детские вечеринки, куклы восьмидесятых раскрывают короб-рот. Но Салли чувствует несварение, нетерпение в фундаменте здания, черничная чудь прожаривает и птицу, и гарроту, и противоказненные моратории, — лучше кипящего масла. Домашний Джек красит стены рыжей хной, а через окна проглядывают соседние тыквы: липкие семечки и вырытая мякоть на макушке, улыбки в насечках, с подтекшими восковыми языками, улицы строятся ровными рядами и мягкими углами: заходи, мы погладим тебя по голове, а после съедим, — и светильники у соседнего забора начинают тихо посмеивается. Злые кошмарные тыквы точат ухмылки, — тебя поглотит, заглотит, разжуёт и склеит мозги-хлопья, — пальцем в заусенцах по первому позвонку, Ларри воркочет «м?», — а его окунёт в кислотный снег, протянет по химикатно-кислотной тропинке, и метель вырвет глаза льдинками, сосульками, палочками для суши, — Ларри так любит сжигающую нутро лапшу, — и в непроглядной метели, охлопывающем щёки льдистом тумане до седины голосовых нервов орать «я не стану стрелять!», — ежевичный конёк режет шейку, как масленный лёд, — он стрельнёт сам. Салли отбирает у морфейного Ларри заледеневший пистолет, у настоящего леденец, — полосует по прыщику под клубничной губой, тянет вверх, — «Эй, чувак, я же не отбираю у тебя суп!». Злобный Джек медленно тушит свечку глаз, за окнами ухает сова, а домашний, непортящийся желает только хорошего, — и конфет в мешке, и заводных кукол, и резво скрипящих по игрушечным шпалам поездов, — Ларри закольцовывает рельсы в знак бесконечности, разгрызает карамель, ставит мосты, станции и ёлочки в пластмассовых заусенцах, — зато можно переводить стрелки, и составы получаются длиннющие. Сны пророчат: и разверзнется черничный лавой подвальный каменный вулкан, — метель снесёт с ног, свернёт шею, раскусит оправы-косточки надёжного доктора, — и сожжёт домоносящее древо до последнего клочка волос, рисунка в клетку, выест капли лимонного сока из пола, — Джек слегка зелёный сверху и умеет моргать, подмигивать, снаружи стучит дятел о сухую древесину и склизко шлёпаются гнилых яблоки, — фырчит провинциальная радиорубка, «хэй, что появилось раньше, курица или яйцо?». Отдаёт кукурузным сиропом и ореховой запеканкой, Салли опирается о чужое плечо, вслушиваясь в сердечное биение дерева, — без планет, помех и прелого протеза оказывается небывало воздушно, — и разрывать леденцовую упаковку заострённым клыком, и перекатывать от зуба к поросшим дырам, — стук уходит в мягкое болото. В синюшной темноте переваливается полная голова, в шее пересыпается ангельская благодать, Салли поднимает лицо, — искусанные лилии губ, и покрасневшие коленки, и за лопатками пожар ломает и гнёт плечи вековых буков, трёхсотлетних ясеней и совсем молодых худощавых вишен, — а в глазах напротив костёр и лопнувшая в нем скорлупа от фундука, — леденец резко меняет вкус от губ к губам — колкий апельсин, матовый банан, борзая малина и пряное яблоко как терпкий сидр и пористый бисквит, Ларри шипит, Салли скатывается на ноту ниже. Сипит, свербит, и мерзкая пена из рассказов Эшли забивает рот, — мне страшно, дурно, боязно за всё сколоченное здесь, за школьные шкафчики, фотографии в фотобудке, за редкие, отсыпающиеся мелочью поцелуи в тени ночных автобусных остановках и скоростных электричках, где только провода, пироны, ничего человеческого, — обними меня, отмоли меня от гадкого пожирателя панельных миров, от правовых послов и близких экзаменационных листов, хотя последнее зло самое меньшее, не в1ыцарапывает глаз, не горчит йодом, — Ларри укладывает горячую голову на колени. Приоткрыть бы крышку, размешать мозговой суп, добавить немного успокаивающей моркови, — слышишь скрип крылец и постукивание по косяку, — это идёт страшный дух, рассматривать маски, если узнает кого-то, — хоть задирай кроссовки, хоть отращивай крылья, хоть оседлай собак-пегасов и рассыпь золотистую пыльцу, — далеко не убежишь, не улетишь, — вывихнет щиколотку костлявая кисть. Слышишь, скрипят запоры и повизгивает железо, — это убежавшие дети готовятся вызывать карточных королев, наполняют водой миски и тащат подтёкшие зеркала. Ларри по крестцу заезжает опалившееся дерево и инжирная нефть стягивает горло, он моргает дольше, чем нужно, дольше, чем видно, — телевизоры зашивают транслирующие пасти, сидящие перестают думать о вставании, — а за домом распахивают крылья-сюртуки летучие мыши, и странно-палочная фигура шепчет в приоткрывшуюся дверь: «trick or treat?»