Залюбленный

Панталоне был гордым, роптал на чужое господство, и потому Дотторе никогда не подсыпал ему и толики афродизиака в бокалы. Так было бы совсем не интересно. Насмешливые взгляды обнимали дымкой тяжёлого парфюма. Банкир так прелестно играл дурачка при чужих в Заполярном дворце. С тонкого запястья спадал серебряный браслет, звенел инкрустированными драгоценными камнями, походка от бедра, игривая тоска блестела в смоляных глазах. Не было здесь для него достойных соперников в полемике, ныли таланты глубоко внутри, бросал лишь кости в небо и так скучающе выигрывал баснословные суммы. Улыбался для приличия, для него же позволял грязным рукам касаться узкой талии. На нём бы хорошо смотрелось платье, непременно шёлк с глубоким вырезом, обнажающим бледную кожу спины с едва заметными следами шрамов. Достояние модельеров хранилось в сумке на сгибе локтя одного приметного доктора. Были ли они знакомы? Разумеется. Поцелуй в пыли бархатных штор невозможно забыть. Дотторе усмехался, показывая белёсые клыки, говорил едко, кожу разъедая ядом, просил не выстанывать его имя столь громко. А Панталоне пьянел без вина, сплетал пальцы в узлы и не мог насмотреться. «Такой, должно быть, нежно любит» — думалось учёному, обнимающему вьющееся струей тело. Как же он был глуп. Лоне — бестия, самовольно заточённая в кипы бумаг. Он умел кричать так, что лопались бокалы и так же звонко смеяться. Окучивать клиентов, робко склоняя голову в невинной покорности, и опускать на колени одним единственным взглядом, вольно расположившись в кожаном кресле, закинув нога на ногу, непременно покачивая лакированной туфлей. Ох, он прелестно заворачивался в кокон брони, становясь господином с тонкой улыбкой и снисходительностью ко всему живому. Играл в карты, завышал цены до невозможного в попытке испытать хоть толику азарта, пропустить через себя адреналин по венам. Снова проигрывал в шахматы капитану, вздыхал неслышно, пододвигая пару мешочков. Всё равно их вернут к ночи. И было хорошо, достаточно весело, чтобы не зевать на затянувшихся посиделках предвестников, где только свои знали своих. Капитано морщился от излишне грязных поворотов, но вслух привычно молчал, деля алкоголь с ужасающе разговорчивым доктором. Он забивал тишину и служил блестящим талисманом от общества дам, страстно желающих украсть танец. Панталоне в другой части — заключает сделку, так прямо держит плечи, королевскую осанку, жмёт шершавые ладони. Улыбается располагающе, должно быть, большой куш. Дотторе тоскует без любимого сплетника, а капитан не интересуется и малейшей частью их знаний о местных интригах, у него голова другим под завязку: военные планы, грядущие действия, сладковатая ржавчина чужих волос. Они были такие забавные, ужасно несочетающиеся, но довольно счастливые по лицам. Аякс тяжело переносил габариты партнёра, к его чести, старался отменно. Терпеть умел — бездна закалила достойно, но было ли это нужно? Доктор с огромным, как проблемное место Капитано, любопытством ломался над задачкой. Панталоне лишь мимо проходил, высказав лёгкое: «Что, других ласк не бывает?» Дотторе так и обомлел, раскрывая рот глупенькой рыбкой. В ответ ему полетели смешки: «Ты, дурачина, пытался лбом бетонную стену проломить, что очень похвально, в твоём духе, милый, но стоило ведь просто в сторону посмотреть и понять, что её можно сбоку обойти». Сбоку обошли уже Панталоне после первого стона от удушения. С Аяксом была проведена длинная беседа, после чего нервно покрасневший юноша на крови поклялся никогда к ним за советом не обращаться. Старший клон в углу лишь осторожно усмехнулся, пряча губы за сплетением пальцев, прищурился на расслабленную спину хозяина и поспешил покинуть лабораторию. Банкир на него откровенно засматривался, но пока не предлагал, а значит самому рот открывать не время. Он учился, наблюдая за союзом опьянённого любовью юноши и живым искусством войны, что так трепетно сжимало тело в руках. Капитано боялся...боялся переломить кости? Срез спешно заносил информацию в потрепанную тетрадку, проходился языком по губам. В их программе не было ничего о «мечтах», но люди обычно называли это так. Грёзы. Дотторе любил грубо, не привык сдерживаться и тяжело обговаривал всё заранее. Не потому что не хотел, нет, он не знал, что будет. Всё происходящие большой сюрприз для двоих, адреналин от незнания одаривал тёплую кровь, покрепче затягивались ремни. Они познавали новые миры друг друга с ювелирной точностью. Кто мог подумать, что Панталоне согласится с такой охотой? Он позволял унижать себя, управлять процессом. Расслаблялся, ведь наконец от него ничего не зависело, а доктор позаботится — отмоет, уложит в тёплую постель и поцелует в лобик. О чём ещё мечтать? А было о чём. Дотторе предложил попробовать, девятый забыл отказаться. Осознал себя связанным по рукам и ногам, мышцы противно тянуло, на кожу покрывающуюся мурашками капал воск, мгновенно растираемый рубцеватыми ладонями. Проседала постель под чужим весом, насмешливый голос спрашивал как ощущения, Панталоне давал разрешение на продолжение банкета, где он был главным блюдом. Совершенно ужасно, он не понимал зачем согласился на подобное, когда жёсткая кожа ремня проходилась по ягодицам. Предвестник зарывался носом в подушку, искренне надеясь там задохнуться, но кто бы ему позволил. Ремень свистел в воздухе, ударов было гораздо меньше, чем ожидалось, да ведь весь сок не в них. Дотторе давил атмосферой, душил недостатком кислорода в замкнутом помещении, господским тоном и вседозволенностью. Панталоне откровенно ёжился, поджимался, жмурясь так, будто сможет сжаться в семечко и потеряться в складках испачканной в смазке простыни. Этого страшно хотелось лишь на первый взгляд. Ему всё же нравилось — признавать такой стыд. А док касался снизу, вызывая тоненькое шипение, растирал кровоподтёки, синяки, перемешавшиеся на коже с укусами, юлил, тварь такая, растягивал удовольствие на долгие часы, наслаждаясь неконтролируемой дрожью тела под ним. Нижнего. Были кляпы, заставляющие унизительно истекать слюной, были повязки на глаза, обостряющие все чувства, ощущения в особенности. Но веревки с ремнями ничего не могло переплюнуть. Дотторе мог оставить его с парой игрушек в заднице и сидеть, шелестеть страницами книг в кресле, смотреть изредка, медленно расстегивая пуговицы рубашки — чем больше открытого пресса, тем хуже Панталоне будет ходить на утро; курить прямо в постели, бесстыдно выдыхая дым во вспотевшее личико; подходить со спины и нагибать, когда ему заблагоразумится, не реагируя на жалостливое «нет». Неизменным оставалось одно — услышав твёрдое «красный», распускались верёвки, щелкали застёжки портупеи, а в рот моментально падала пара нейтрализующих особо сильные афродизиаки таблеток. Второй заботлив, когда нужно, принципиален до скрежета зубов и всё такой же жутко возбуждающий. Панталоне позволял всё это, зная, что его личную гордость не запятнают. Он самолично опускался на колени и брал до глотки, пускал за щеку, поднимал свои невозможные глаза к партнёру, сдерживая победную усмешку — Дотторе до одури чувствительный. Недолюбленный ребёнок. Давит жёсткой подошвой сапога на промежность, размазывает предэякулят по ткани брюк, издевается самую малость, подпирая голову рукой, смотря сверху вниз со всей сбережённой снисходительностью, обещая выдрать до невозможности сидеть. Его обещания имели свойство сбываться. Панталоне кричал слишком звонко, по щекам текли слёзы, так что к утру глаза опухали, голос вовсе пропадал к середине ночи. А Дотторе лишь сильнее распалялся, меняя плети, насадки для вибратора, доводя до исступления, услаждая садистические наклонности. Но была одна неприметная вещь, которую по негласному договору обходили оба — зеркала. Доктор по старой памяти недолюбливал собственное отражение, банкир не думал, что там есть на что смотреть. Он был глуп. Предложение прозвучало так буднично и легко. Перед двухспальной кроватью встала рама с лепниной, Панталоне сидел на коленях, проходясь гребнем по вьющимся прядям, когда Дотторе подошел сзади, набрасывая на тонкую шейку ошейник, душа силой залюбленных рук. Партнёр отбивался несерьёзно, пропуская лишь пару пальцев под грубую кожу, оттягивая и отпуская с характерным звуком удара. Щёлкнула застёжка, прогнулся матрас, его личный господин любовался чернотой, контрастирующей с бледностью хрупкого Лоне на фоне конституции мужчины. С годами вместе эта деталь затерялась, а теперь резала глаза — узкие плечи, густые волосы и нежный взгляд цветущего девятого на фоне жилистых плечей и хитрых глаз. Панталоне смотрелся заточенной пташкой в лапах чудовища, облизывающегося на добычу. Отражение во всей красе показывало белизну ухмылки. Кошмар — он смеялся и подставлялся, запрокидывая голову, вздрагивая от ледяных рук под домашней рубашкой. Пальцы царапали едва зажившие засосы на внутренней части бедёр, которые моментально схлопывались. Старая привычка любовника рождала в голове Дотторе не самые ангельские мысли. — Сам раздвинешь или помочь? — сталь в голосе достаточно крепка, его слушаются, коленки разъезжаются по простыне, открывая зеркалу интимный вид на самое простое нижнее бельё. Кровь плещется в радужке позади него, Панталоне старается не думать, о том что это значит для него. Простые касания к местам между ног — это ужасно скучно. Куда интереснее до смерти извести банкира, ни разу не прикоснувшись к промежности, но заставить его излиться. А для этого было достаточно способов. Железный чемодан холодный, одна рука остаётся на впалом животе, Лоне роняет голову на грудь, принципиально не смотря в сторону партнёра, разумеется, это быстро исправляют, насильно вздёргивая подбородок, грозясь затянуть ошейник до минимальных значений, так, что пришлось бы хватать воздух широко раскрытым ртом — в глотке душилась половина, лёгких достигали вовсе капли. — Руки за спину, — мгновение банкиру требуется, чтобы осознать приказ и он медлит, недопустимо, — быстро. Ладони обхватывают по локтю, Панталоне замирает в ожидании новых указаний, но их не следует, лишь жгучая смесь на затвердевшие соски. Как же он её любил и ненавидел. На белье проступают первые капли, низ живота противно тянет, мышцы поджимаются, стараясь то ли фильтровать ощущения, то ли пережать их на корню, избавляя хозяина от сладострастных мучений. Дотторе стремился к их усилению, елейно улыбаясь в отблеске зеркала. На это совершенно невозможно было смотреть, но Лоне забыли дать право выбора. Одна рука крепко сжимала подбородок, взгляды пересекались, а вот вторая неспешно массировала тело, будто раздумывая, что следует предпринять, оглаживала совсем близко, залезала под резинку трусов, но лишь для того, чтобы отпустить и вызвать пару резких вздохов. Панталоне морщился от жгучих ощущений, жмурился, не зная куда ему деть глаза, ведь полностью закрыть никак не давали, а то что он видел перед собой категорически невыносимо. Дотторе полностью одетый щекочет под рёбрами, опираясь подбородком о плечо, усмехаясь остро, наслаждаясь. А ближе к отражению девятый, покрасневший, с выступившей испариной на лбу и припухшими сосками, выгибающийся дугой из-за неудобства и постоянно ёрзающий, чтобы хоть как-то простимулировать самого себя — доктор не спешил шевелиться. Спокойствие длилось считанные минуты, Дотторе резко подаётся вперёд, едва не сталкивая партнёра с постели, но вовремя придерживает, разворачивая, укладывая к себе на колени животом. Панталоне шумно сглатывает, проезжаясь по ткани чувствительной кожей и замирает, понимая, что его ждёт. Забывшись, руки чуть расслабляет, стараясь улечься так, чтобы возможно было дышать полной грудью без такого острого ощущения фиксации. — Отпустишь руки, добавлю ударов, понял? — в ответ пара кивков, пальцы намертво сцепляются. Была особенная пытка в самоконтроле. Дотторе приспускает бельё — этот жест всегда стыдил до дрожи. Чтобы хоть как-то защититься девятый сводит ноги покрепче, сейчас это не было запрещено, укладывает голову на щёку, дышит раскрытым ртом, откровенно матерясь про себя, когда любовник за волосы поворачивает его к зеркалу. Даже сейчас приходится поплывшими глазами пялиться в отражение на улыбчивого Дотторе, растирающего масло по ладоням. С непривычки запоздало звучит задушенное «один». Доктор хмурится, ладонь замирает в воздухе: — Повтори. — Один! — Панталоне напрягает все связки для звонкости. — А мне послышалось одиннадцать, — ласково увещевает, поглаживая разгорячённую кожу после первого удара, след только начинает появляться. — Мало ли, что там тебе послышалось, сходи уши... — банкир закусывает губу, жмурясь до неприличия, ведь пальцы, до этого нежно поглаживающие, сжались, царапая, — хорошо, хорошо. — Славно, — и снова он кошмарно мил, замахиваясь, увеличивая количество ударов. Панталоне кратко вскрикивает, окунается в глубокие рваные стоны, вздохи, невольный шёпот дорогого сердцу имени. Образы в зеркале плывут перед взором, однако зрачки упрямо прилипли к тонким губам, сложенным в усмешку, суженным уголкам глаз, выделяющим удовольствие хозяина, непослушным вихрам волос и паре капелек пота у виска. Кажется, жарко здесь было не одному предвестнику. Шлепки заканчиваются неожиданно быстро, спёртое дыхание у обоих, Дотторе не торопится вновь усаживать свою жертву, о, нет, он неспешно натягивает бельё, заправляя ткань в впадинку меж ягодиц, с дотошностью проглаживая, массируя. Панталоне подрагивает, нервно смачивая губы, догадывается о последствиях. Ошейник впивается в кожу всё ощутимее, пропитывается потом, глуша рваное дыхание. Он трёт бёдра друг о друга, морщится — ощущений всё равно не хватает. Мало, слишком мало. Ему нужно больше, гораздо больше. И Дотторе способен это дать, нужно лишь...уметь заслужить расположение. Доктор со всей аккуратностью приподнимает безвольное тело, помогает устроиться верхом, наконец спиной к зеркалу, так что Лоне по привычке смотрит глаза в глаза, замечая там игривый упрёк. — Посмотри, что ты наделал, — рука опускается на мокрое пятно на строгих брюках, Панталоне следит взглядом, кончики ушей подгорают в румянце. — Не хочешь извиниться? — Я...прошу прощения, — сглатывает шумно, кадык нервно дёргается, голос отдает хрипом. — Хороший мальчик, — Дотторе одобрительно, выразительно ласково поглаживает по голове, пропускает пряди сквозь пальцы, тут же оттягивает их до тихого вскрика, быстро отпускает, будто ничего и не было. Улыбается сладостью, прижимая к своей груди вплотную, позволяя тереться. Головка вставшего члена пачкает низ живота, второй спешит исправить это недоразумение. Он едва касается, с напускным отвращением поправляет резинку трусов, уклоняясь от поцелуя, ладонью укладывая тяжёлую голову Лоне на плечо. Тело ощутимо расслабляется, но это блаженство быстро прерывается. Дотторе роняет на подставленную обожённую шлепками кожу пару капель раствора. Панталоне вскидывается, вскрикивает, ёрзая гораздо больше, чем до этого, пальцы едва ли не до крови впиваются в локти — не смеет нарушить указания держать их за спиной. — Ну-ну, тише, — ладони оглаживают вспотевшую спину, разминают затёкшие плечи, убаюкивают, пока банкир только шире ноги разводит, от переизбытка ощущений покусывая плечо через ткань рубашки. Доктор прощает ему это, растирая жидкость по ягодицам, мнёт в обеих руках, наслаждаясь упругостью отточенных тренировками мышц, тем, как Панталоне подставляется под прикосновения — неосознанно, забито, но столь желая получить ласку, что, даже поняв своё положение, не меняет тактики, стоит прекратить, как он хнычет и поскуливает, умоляя всем своим существом о малейшей стимуляции, Дотторе пропускает всё мимо ушей, отпускает задницу одной рукой, начиная перебирать тюбики смазки, не сдерживаясь, уводит глаза к зеркалу, откровенно наслаждается видом — клыкастое отражение искрится довольством. Чернильные волосы легли на грудь для полного обзора спины, бельё украшает поясницу, ягодицы жутко покрасневшие, такие чувствительные, что Лоне вскрикивает при малейшем прикосновении. Банкир едва разлепляет мокрые глаза, его нагло оторвали от облюбованного плеча и груди, в котором мужчина нашёл опору. На припухшие соски ложится густая мазь и первое время он думает, что это для заживления — уж слишком похожа. Но стоит ощутить холодное покалывание, как всё встаёт на свои места. Утяжелители обжигают нежную кожу, Панталоне думает, что сойдёт с ума с этим широко ухмыляющимся ублюдком. Боги свидетели, он близок. Дотторе наконец позволяет сплестись языками, будто жалея любовника. Ублажает поцелуями, выписывая дорожку от щёк и вниз по шее до вздымающейся груди. Они оба хотят одного единственного, и оба понимают, что этого не произойдёт. Сейчас не произойдёт. Панталоне оставшимися крупицами сознания решает, что ему выгоднее попросить в милость партнёра. Если пожелать его, то ему сулит лишь насмешка, но если вяленным языком высказать более мелкую просьбу, может и выполнит. — Вибратор, — совсем хрипит, замученный и спаренный, Дотторе сгребает прилипшие к румяным щекам пряди и щурит глаза лукаво. — Десять минут, — распахнутые глаза — чудесная реакция. — Выдержишь? — А есть выбор? — Панталоне падает носом в основание шеи любовника, пытаясь отыскать там приют, но Дотторе мягко похлопывает по загривку, давая строго отрицательный ответ. Банкир вяло сползает с колен, благодарно кивает на подложенную под грудь подушку, чтобы ему было полегче. Утяжелители не так сильно оттягивают кожу, но сжатие осталось, продолжало пощипывать редкими вспышками. Доктор под боком, отодвигает ткань белья в сторону, проскальзывая под резинку, смазывает мышцы, как и сами пальцы, погружая сначала один, но быстро добавляя второй. Их последний раз был не так давно, тело не успело до конца забыть. Панталоне задушенно мычит и постанывает в ткань наволочки, лениво дёргаясь на особенно проникновенные движения. Едва ощущает третий палец внутри себя, покачивая бёдрами в ритм. Дотторе прокручивает руку, удостоверяясь, что избавит любовника от болевых ощущений, прежде чем достать вибратор. Не особо большой, то была одна из пробных моделей — внести электро элемент в мягкий материал да так, чтобы он не распространялся на плоть. Из-под рук учёного вышло потрясающее творение, по достоинству оценённое нутром финансиста. Он метался и скулил, сминая в зубах ткань наволочки, насквозь пропитавшуюся слюной. Складные часы противно тикали, отмеряя по песчинке остаток мучений. Дотторе находил удовольствие в простом наблюдении, расправлял ткань трусов, едва касаясь ручки игрушки, шевеля её, оглаживая стенки и вызывая парад тоненьких стонов с проклятиями в свой адрес. В отместку можно было подуть на вспотевшую кожу, дёрнуть один из утяжелителей, чтобы до спазмов внизу живота, или огладить мягкие холмики ягодиц, непременно стеком для устрашения. Коленки разъезжались в разные стороны, незамеченные хозяином слёзы стекали в ткань подушки, оставались жалкие минуты, он подбрасывал бёдра навстречу так приятно холодящим рукам и едва слышно просил погладить между. Просьба была удовлетворена в полной мере пощипываниями и лёгкими ударами, незаметными на фоне жжения от смазки. Звенит будильник, пробуждая от кошмара, Панталоне явственно задыхается, лёжа уже полностью и стараясь отойти от очередного испытания, устроенного доктором. Тот гладит по спине, медленно вынимая игрушку — мышцы рефлекторно сжимаются, не желая отпускать инородное тело. Соски ноют и пульсируют, безумно хочется прикоснуться, но руки всё так же скованы самоконтролем за спиной. Тёмный ошейник влип в кожу, натирая до ссадин. Слетает бледная ткань рубашки, за ней звенит ширинка брюк. Банкир мутными взглядом провожает комки одежды с облегчением принимая объятия партнёра, который снимает утяжелители и разрешает отпустить руки. Мышцы и суставы не слушаются первое время, приходится разрабатывать, вспоминать, как дышать. Но касаться самого себя всё ещё под железным запретом — Дотторе перехватывает запястья и угрожающе качает головой. — Хочешь что-нибудь? — покрывает изгиб шеи поцелуями, переходящими в укусы и череду засосов, украшающих алыми цветами плечи, возвращается вновь, пуская язык под грубую кожу ошейника, выводя из строптивца особенно звонкие вскрики. Панталоне замирает, задумывается, но качает головой. Достаточно на него сегодня, ему хватит и просто Дотторе. Ему всегда хватало. Предвестник усмехается, кивает, избавляя наконец любовника от белья. Лоне глубоко вбирает воздух в лёгкие, чувствуя пару касаний по налившейся головке, выдыхает резко, когда руку убирают. — Дыши только, — Дотторе ядовит до кончиков ушей. Приподнимает чужой таз и смотря прямо в зеркало направляет свой член. У Панталоне развязаны руки, но они сейчас годны только на то, чтобы держаться за предплечья второго, в страдальческой попытке выдержать его темп. А толчки были ужасающими. Он редко давал привыкнуть, лишь жалкие секунды, когда входил полностью, больше наслаждаясь сжатием и пульсацией мышц сам, чем в угоду партнёру. Потом начиналось испытание на выживание — Панталоне запрокидывал голову, выгибая спину дугой, ёрзал коленями по простыне в попытке найти более удобное положение, кричал беспринципно, забывая сдерживать голос, матерился громче приличного и всё звал по имени, путаясь в титулах и званиях, сокращая их до первых слогов, ведь это всё, что он мог сейчас выдавить сорванным голосом. Заваливался от давления вперёд, но всегда был подхвачен руками, одна из них непременно сожмёт горло до звёзд перед глазами, но вовремя отпустит, не давая потерять сознание. Банкир смотрит на себя — затраханного и покрасневшего пятнами, со спутанными волосами, синеющим засосом у кадыка — была у доктора противная привычка пытаться выгрызть его зубами; опирается рукой прямо об зеркало, чувствуя, как доходит до завершения. Весь живот давно грязный, оргазм долгий, мучительный до яркой вспышки, мышцы в моменте намертво сжаты на плоти внутри так, что даже Дотторе замирает, помогая руками и мягкими поцелуями в загривок, острые скулы и щёки. Нежит, столь быстро сменяя настроения в калейдоскопе. Оставались секунды до нового удушения и расцарапанных ягодиц в кровь, Панталоне выл. Сам второй заканчивает на раскрытые холмики задницы окончательно завалившегося девятого, которого пришлось оттащить от обрыва постели. Сперма стекает в ложбинку, мешается со смазкой, банкир мычит что-то нечленораздельное, но явное матершинное, стараясь шевельнуть ногами, но сил в теле совсем не осталось. Разогретая ванна принимает в свои объятия, Лоне растекается по стенкам пчелиным мёдом, неохотно пускает и Дотторе, эксплуатирует его грудь для сна. Это было безопасно и приятно. Доктор, конечно, в целом сомнительная безопасность, но утонуть не даст — это правда. Панталоне благодарил свои мозги за пуфик в ванной, к которому он намертво прилип кожа к коже, ведь на выборе материала извилины, очевидно, закончились. Его личный парикмахер мучился позади, искренне пытаясь что-то сделать со спутанными прядями, причём за гребень браться было нельзя — сразу же начнут змеёй шипеть, как больно и как долго он будет душить несчастного, если неосторожное движение повторится. Спустя пару тысяч попыток волосы были успешно уложены в мягкий шёлк, Лоне укутан тёплым одеялом и обнят поперёк груди с поцелуем в лоб, разумеется. Без него страшно обижался. А на утро, ох, на утро он будет завтракать на боку, приподнимаясь на локтях, желать доброго утра сквозь отборный мат и ужасно кусаться в отместку за стреляющие боли в спине. И пусть виной тому были годы сидячей работы, доктор великомучеником принимал истеричку, позволяя себе лишь пару колко брошенных фраз, да свежих царапин на внутренней части бедёр. Удивительно, как Панталоне мог заводиться спустя ночь удовольствий. С его узких плеч медленно уползало одеяло, заставляя то и дело ёжится от стоявшего дубака, голос остался с ошейником под цвет спутанных волос. Дотторе щурил глаза, скрывая хищность поцелуями в припухшие губы, и разрешал себе жалость к нежному созданию. Жалость, которую взрастил в нём сам банкир, изрядно поливая, пересаживая в свежий грунт и удобряя искрами в океане глаз. Люди прозвали такое любовью. Ведь особенную жалость, глупую трепетность они проявляли к особенным людям. Дотторе был с этим согласен. Панталоне особенный — это он знал с первых минут, как имел честь знакомства с новым предвестником. «Такое называется любовью с первого взгляда, Дотте», — подсказывал тихий, стройный голос. Вздыхал поглубже глупый докторишка, набирался смелости — себе признаться. А потом и ему. Но слов не понадобится, колец ведь будет достаточно? «Достаточно», — смеялся голос, так звонко, переливами, напоминал кого-то. Кого-то, кто изронит драгоценное «да», спеша примерить украшение на безымянный.