О способах травмирования и выздоровления

Луизиана полна болот, мошек, древних поверий и разваливающихся построек. Конечно, где-то ближе к городам всё выглядит новее, прочнее и ярче — но здесь, в Делакруа, всё является таким же старым, каким кажется. Старая пристань, старые лодки, старые дома, старый пикап соседки Мишель. Старый, подтекающий кран Сэм заменил на днях, и теперь вода из шланга бьёт так, что край приходится прикрывать пальцем, чтобы напор не побил цветы. Баки выходит из дома неслышно, но специально скрипит третьей ступенькой — она скрипит только слева, потому что козырёк над крыльцом чуть короче с левой стороны, и гвозди от дождя ржавеют — так что Сэм слегка поворачивает голову к крыльцу на звук. И поднимает брови. Баки стягивает грязную футболку и говорит «помоги», наклоняясь, чтоб зачерпнуть воды и умыть лицо. Касс выбегает вслед с полотенцем в руках. — Что вы с ним сделали? — спрашивает Сэм, полуоборачиваясь, чтоб посмотреть на племянника; Баки весь присыпан белым, как будто упал в мешок с кокаином. Касс стоит рядом, чуть позади, убрав руки за спину и виновато втягивая голову в плечи. — Мы готовили, — бубнит он и зыркает на Сэма глазами, в которых нет ни капли раскаяния. — И почему он белый? — переформулирует Сэм, тут же осознавая, какую глупость сказал. Касс сжимает губы в куриную жопку, пытаясь не засмеяться, но потом всё-таки срывается и ржёт в голос, сгибаясь пополам. Баки тоже ржёт, фыркая от воды, и мстительно трясёт башкой, как мокрая псина, разбрызгивая вокруг воду с волос — попадает и на Сэма, и Сэм сам фырчит и смеётся, пытаясь закрыться ладонью. — Это называется «генетика», — усмехается Баки, растрясывая воду с рук — а потом косится в сторону и на низком старте срывается туда, куда смотрел. Сэм поворачивает голову — и бросает шланг, кидаясь за ним вслед. Он не успеет. И если не успеет Баки — не успеет никто. Бочку старой, проржавевшей водонапорной башни убрали давно, а остов остался — земля стала слишком мягкой от ежегодно разливающейся реки, превратилась в неглубокое болотце, и никто не горел желанием утопить там свою машину, пытаясь выкорчевать металлические балки. Под неровной тенью остова по колено в воде стоял ребёнок с пластиковой банкой, полной грязноватой воды — и конструкция, которую по-хорошему стоило убрать лет десять назад, медленно заваливалась на него. Сэм видел, как из-под воды поднялись два подточенных ржавчиной крепления; видел, как пацан поднял голову и застыл от страха — видел, как Баки вытолкнул ребёнка из зоны поражения с такой силой, что тот полетел лицом в землю. Страшно заскрежетало, хлопнуло, Сэм успел увидеть, как Баки прикрывает голову вибраниумным локтем — и остов накрыл его, ударил тяжестью, погружая в болото с головой. Над водой, из-под остова, было видно кусок белой поясницы, и Сэм упал на колени рядом, запуская руки в мерзкую черноватую жижу — нащупал голову, твёрдый вибраниумный бицепс, и потянул на себя. Баки не сопротивлялся. Баки вообще ничего не делал, как будто отключился; пальцы соскальзывали с бионической руки, Сэм перехватил его под грудь — и он знал, что такой удар мог убить хоть ребёнка, хоть взрослого мужика, но Баки Барнс был суперсолдатом, пережившим много дерьма, и он не мог сдохнуть вот так. Так тупо. Вытащить суперсолдатскую тушу из воды оказалось непросто — ещё сложнее оказалось взвалить её на себя, потому что Баки нихрена не помогал. Просто обвис на нём всем своим немаленьким весом — Сэм шлёпнулся на задницу, пытаясь его удержать, и холодная грязная вода тут же залилась в трусы. К ним побежали люди. Сэм не сразу осознал, не сразу услышал — Баки не шевелился, металлическая рука висела мёртвым грузом, и за собственным бешеным пульсом Сэм не слышал, дышит ли он вообще. Пацан был жив. Размазывал по лицу грязь и слёзы, прижимаясь к матери, и выл в голос от испуга, перекрывая встревоженные крики вокруг. Оглушающе застрекотали лопасти вертолёта, шесть рук приподняли Баки — и тогда Сэм увидел перемазанное грязью лицо с двумя чистыми дорожками от слёз и огромные, напуганные светлые глаза. Он хотя бы был жив. Он был жив, но не говорил и не двигался, когда его впятером грузили на носилки — и был жив, когда загружали в вертолёт. Дальше Сэм плохо помнит. Кажется, он спросил, как пацан. Кажется, он отмылся от болотной воды. Он точно звонил — выяснял, в какую больницу увезли Баки — а потом… Может тоже плакал, или просто сидел на крыльце, он не помнит. Утро встретило его серой хмарью, прохладным ветром и бледными стенами больницы. Баки тоже выглядел бледным — слишком бледным для человека, который жарился под луизианским солнцем как минимум пару недель. Но он был жив. Голова поддерживалась жёстким пластиковым медицинским воротником, через катетер в руке вливалось что-то прозрачное, и Баки был бледным — но живым. — Привет, — сказал он, выключая телик под потолком, и Сэм тоже почувствовал себя живым. — Привет. Поверить не могу, что ты сломал себе шею своей собственной рукой. — Один позвонок, — закатил глаза Баки и криво ухмыльнулся, показывая неприличный жест бионической рукой. — Вот этим пальцем. — Может, стоит его открутить, — полу-шуткой предложил Сэм и присел рядом на стул для посетителей. — Ты порвал какой-то нерв или что-то в этом роде, насколько я понял. Поэтому ты не мог говорить? — Наверное. Я не смог подняться, когда эта штука меня придавила, как будто… всё отключилось. В какой-то момент я перестал чувствовать свои ноги, — делится Баки негромко, — так что немного испугался. Сэм нестерпимо хочет взять его за руку. Сэм хочет сказать — я тоже испугался, просто пиздец как. — Мы все немного испугались, — вместо этого говорит Сэм, и это даже не ложь. Всё поселение гудит вопросом «что с Баки», и сегодня вечером капитана Америку разорвут на сувениры, если он не выложит развёрнутый ответ. — Как пацан? — В норме. Только рыдает, потому что убил величайшего героя столетия и современности Джеймса Барнса. Баки фыркает, улыбается, снова закатывая глаза — и Сэм чувствует себя ещё немножечко более живым. — Я буду в порядке, — заверяет Баки, — успокой его. Сэм кивает. Доктор Хорхес сказала ему то же самое — сыворотка творит чудеса, и сможет зарастить и ткани, и нервы, и даже раскрошенный позвонок. Сэм старается не гадать, сколько его вины во всём этом — начиная от остова старой водонапорной башни, который, по-хорошему, стоило бы снести ещё лет десять назад.

***

Даже месяца не прошло, как Баки начал ныть, что хочет сбежать. На самом деле не прошло и двух недель — но совместными усилиями доктора Хорхес, Сэма, и при поддержке Сары по телефону удалось выторговать ещё пять дней. В понедельник Баки позвонил сам и попросил приехать за ним и привезти его шмотки. Уже переодевшись, он снял воротник для осмотра — резко наклонил голову к плечу, и в его шее что-то хрустнуло, три раза подряд, и Сэм почувствовал леденящий ужас, ползущий по спине и кончикам пальцев. — Я в полном порядке, — заверил Баки — теперь он сидел прямо, и его голова не грозилась отвалиться, и поза была закрытой, но почти расслабленной. — Эта пугающая демонстрация была излишней, — ровным тоном заметила доктор Хорхес, — но снимки хорошие, так что, полагаю, вы правы. Баки почти взлетел с кровати, прихватив куртку, бросил «спасибо, док» и крепко взял Сэма за плечо, поторапливая и утягивая за собой прочь из палаты. Воротник ему прописали носить и дома — меньше и мягче, чем тот, первый — но Баки, разумеется, пытался сопротивляться. Ещё ему прописали щадящие упражнения и запретили нагружать позвоночник — так что приходилось следить, чтобы он не таскал тяжести, не вставал на руки и не выёбывался. Покорёженный остов всё ещё валялся там, куда упал, и Сэм бороздил просторы интернета, пытаясь выловить в округе Луизианы погрузчик, который согласится приехать в эти ебеня. Касс и Эй-Джей носились где-то сзади, лёгкий ветер колыхал край пледа, и Сэм зацепился за это движение взглядом, поднимая глаза от телефона. Баки спал в шезлонге, под застиранным старым пледом в крупную клетку. Он был в своём смешном воротнике, и бионическая рука свешивалась почти до земли. Должно быть, он почувствовал, что на него смотрят. Киллер с восьмидесятилетним стажем и всё такое — он открыл глаза, глядя в ответ, как будто сразу знал, куда смотреть; моргнул — и Сэм увидел это, как в замедленной съёмке: сонный, растрёпанный, расслабленный Баки, очаровательно неадекватный спросонья, ещё не осознавший себя, как хмурого и вредного засранца, которым является — мягко и счастливо улыбнулся, глядя на него. Святый боже. Сэм оглох и ослеп на секунду, не видя ничего, кроме лица Баки, и не услышал бы ни пения ангелов, ни взрыва атомной бомбы за своей спиной. Баки закрыл глаза, всё ещё улыбаясь, потянулся, завозился, скрипя шезлонгом и шурша пледом, потёр лицо ладонью и волшебство рассеялось; звук и окружающая картинка вернулись, и Сэм решил просто… оставить это. Как будто это был сон — ты не можешь отрицать, что видел, но не зацикливаешься на увиденном. Баки здесь было хорошо. Баки высыпался, нормально жрал — за троих взрослых мужиков, и Сэм даже не шутил по этому поводу — Баки выполнял щадящие упражнения для шеи и спины, помогал Саре на кухне, возился с пацанами, чинил старый пикап соседки Мишель и помогал чинить ещё более старую лодку семьи Уилсонов. Он рыбачил, дурачился, бегал по утрам, шутил и всё чаще улыбался. Он отдыхал здесь. Исцелялся телом и душой — и Сэм был готов предоставить ему столько пространства и помощи, сколько мог. Вряд ли внезапная романтическая заинтересованность входила в любой из списков рекомендаций по выздоровлению. В один хмурый, дождливый день, которых было всё больше, воротник пропал — и Баки пожал плечами с таким неубедительным лицом, что стало ясно: они его никогда не найдут. Из-за погоды все работы на улице приостанавливались, и появилось время заняться домом изнутри; после небольшого ремонта Баки должен был въехать в гостевую спальню, но краска там пока не высохла, так что он сидел на диване в гостиной, просматривая вечерние новости и потягивая пиво. — Кто из нас теперь пялится, — внезапно сказал он, и пойманный на месте преступления Сэм попытался скрыть каплю неловкого и неуместного смущения за шуткой и ухмылкой. — Тебя мне никогда не переплюнуть. Вытри лоб от краски. Баки не ответил — только легко ухмыльнулся уголком губ и не глядя поймал брошенную ему тряпку, воняющую растворителем.

***

Через пару дней солнце снова вышло, и Баки решил заняться крыльцом. Сара усадила его за стол, села напротив и посмотрела самым серьёзным взглядом. Она сказала: — Сэмюэль Томас Уилсон. Это было не к добру. Ещё она сказала: — Ты собираешься поговорить с ним. И это не было вопросом. — Он здесь в безопасности, — Сара приподняла бровь в явном выражении сарказма, но Сэм продолжил, — я не хочу чтобы он чувствовал себя здесь… в ловушке. Неловко или неуместно. Ему здесь хорошо, и я не собираюсь всё портить. Сара неодобрительно поджала губы, но спорить не стала — а через пару часов Баки стоял на новом крыльце, которое больше не скрипело ржавыми гвоздями, и собирался уходить. — Что? — тупо переспросил Сэм и нахмурился. — Я загостился. В конце концов, у меня есть своя квартира, — легко улыбнулся он уголком губ, поправил лямку рюкзака на плече и осмотрелся. — Здесь классно. Но мне пора домой. Он даже не позволил Сэму подвезти его — сказал, что хочет пройтись пешком и пообещал отвечать на сообщения. Они обнялись, и Баки ушёл — Сэм проследил за ним взглядом до поворота дороги и вернулся в дом. Тяжело опёрся на столешницу и бездумно уставился в окно, слушая, как племянники за стеной спорят о видеоигре.

***

— А где Баки? — спросил Эй-Джей утром, и Сэм помешал размякшие хлопья в своей тарелке. — Уехал домой. К себе. Пацаны ненадолго притихли. — Вы поругались? — Нет. Нет, мы не ругались, просто у него есть свой дом и он решил вернуться. Возможно, он заметил. Почувствовал себя неловко и неуместно — и Сэм не знал, стоит ли ему что-то сказать или сделать вид, что ничего не произошло. Баки родился и вырос в тридцатые и сороковые, и тогда подобные… чувства могли разозлить его — тогда подобное было неприемлемо и порицалось, но если Баки его обнял, значит не злился. К вечеру Сэм пишет «ты так и не починил двигатель пикапа Мишель», получает в ответ «его было не починить, ты же сам знаешь» — и Сэм знает, движок нужно было сдать в утиль, как и весь пикап, но Мишель дорожила этой машиной, потому что он остался от её покойного мужа. «Как ты?», пишет Сэм, потому что страшно скучает и хочет провести время вместе хотя бы так — Баки отвечает что он в норме, нашёл кошку и назвал её Альпиной. Названные кошки обычно не отправляются в приют, поэтому Сэм знает, что это не временный отъезд. Баки больше не вернётся. Может быть на пару часов или на день — но потом он уедет, и Сэм больше никогда не увидит покрасневшего от долгого трения вонючей тряпкой лба, жонглирования ножами перед готовкой обеда, присыпанного сахарной пудрой лица с чистыми морщинками у глаз от того, что Баки жмурился — и сонной, мягкой улыбки.

***

Альпина оказывается совершенно белой, взрослой кошкой, ласковой и общительной — она абсолютно точно влюблена в Баки, и Сэм её понимает. Он смог признаться в этом себе, но признаться самому Баки выше его сил — так что жизнь продолжается, Баки прощается с кошкой и бежит по левую руку от Сэма надирать жопы очередным злодеям, стремящимся уничтожить половину мира и захватить оставшуюся половину. К концу второй недели главный мудила доставлен в больницу с обширным кровоизлиянием в мозг, потому что получил вибраниумным кулаком в лицо, Сэм дышит через раз, потому что у него сломаны три ребра, а Баки щупает на виске заживающее касательное от пули. От него пышет жаром, как от двигателя, который работал двенадцать часов подряд — что, в общем-то, почти правда. — Я скучаю, — говорит он внезапно, и Сэм на секунду получает дозу дофамина, которая притупляет боль. — По Делакруа. И по тебе. — Я тоже, — отвечает Сэм, потому что это правда, и потому что Баки заслужил знать, что по нему скучают. — Тебя там всегда ждут, ты же знаешь. — Знаю, — кивает Баки и почему-то мнётся. — Но мне показалось… ну, знаешь, что я засиделся там. — Почему? Баки молчит и морщит нос, расчёсывая заживаюшую царапину на виске — снова мнётся и не хочет говорить. — Мне показалось, что Сара устала от гостей. — Чего? — Тебе по голове прилетело? В ушах звенит? Сэм не сразу понимает, что это искренняя забота, а не подколка — поэтому молчит некоторое время, пока Баки хмуро пялится на него. — С чего ты взял? — Я слышал, как вы говорили. — О чём? — не догоняя, уточняет Сэм, и тут же понимает, о чём. Иисус и Христос. Баки решил, что Сара хочет, чтобы Сэм поговорил с ним о том, что ему пора убираться к себе? — Ты… — начинает Сэм, но не знает, что сказать — что Баки придурок, и что он не должен был подслушивать, и что он должен был… — Она хотела, чтобы я поговорил с тобой не об этом. — О чём тогда? — С чего ты вообще решил, что она хотела тебя выгнать? Мы все были рады, что ты жил с нами, — говорит Сэм вместо того, чтобы ответить на вопрос, — все в Делакруа только и говорят о тебе и спрашивают, когда ты вернёшься! Баки хмурится. Баки выглядит недоумевающим щенком, которого пнули, и Сэм чувствует, что должен сказать что-то ещё. — Мы всегда тебе рады, — повторяет он спокойно и негромко. — Никто не будет против, если ты будешь жить с нами. Мы делали ремонт в гостевой специально для тебя, а Мэттью даже предлагал свой дом на продажу, чтобы ты переехал туда, потому что дочь хочет забрать его к себе в город. Сара хотела, чтобы я поговорил с тобой о друго‌м. — О чём? — так же тихо и спокойно спрашивает Баки, и Сэм не может ему сказать. Он молчит, сжимает челюсти и пытается дышать, потому что у него сломаны три ребра и потому что его сердце разбивается, рассыпаясь кусками по полу джета, который возвращает их в Нью-Йорк. Он всё сломает, и больше никогда не увидит самую белую и самую ласковую кошку в мире. Он больше никогда не увидит самую мягкую сонную улыбку Баки. — Я люблю тебя, — выдавливает Сэм сквозь сжатые зубы, и вдруг становится легче. Становится легче дышать, хотя у него всё ещё сломаны рёбра и Баки всё ещё смотрит побитым щенком. — Повтори? — просит он скованно и ровно. — Пожалуйста. — Я люблю тебя, — повторяет Сэм свободнее и легче — потому что это чистая правда, и потому что Баки заслужил знать, что его любят. Секунды три ничего не происходит, а потом Баки тянется ближе — на долю секунды Сэм готов к тому, что в него полетит вибраниумный кулак — но Баки цепляется рукой за сетку рядом с его головой и целует. Из горла Сэма вырывается короткое «м», потому что у него сломаны три ребра и потому что ему трудно дышать от любви.