Чудеса случаются

Весь день стояла аномальная жара. Странное явление для обычно жадного на теплую погоду Петербурга. Солнце палило нещадно, яркими лучами заманивая непривыкших к синоптическим подачкам жителей северной столицы в свои обжигающие объятия. Толпы людей сновали по улицам и своими лучезарными улыбками подогревали и так раскалённый воздух. Лёша смотрел на это торжество природы с холодной отрешённостью. На душе было пусто, как в стакане у пессимиста, и даже беззаботный хохот мельтешащих под ногами детей не помогал исправить ситуацию. Он бы, может, тоже хотел посмеяться, мысленно оценивая иронию судьбы, но по-издевательски солнечный плевок в душу — не то, что ты ожидаешь, спустя много лет возвращаясь в родные пенаты с похорон матери. Первое, что бросилось в глаза при повороте на до каждого кирпичика знакомую улицу, — дом посерел. Выцвел, как старая, залежавшаяся в альбоме фотография. Разноцветная вывеска нового магазина напротив, как уродливая клякса на полотне привычного пейзажа. Что-то инородное и неприятное. Слишком яркое напоминание о том, как давно его здесь не было. Лёша замер у грязно-коричневой двери в нерешительности и, кажется, даже дышать перестал, пока противный скрип не вырвал из ностальгической задумчивости. Невольно поёжившись от препарирующего взгляда незнакомки, он вдохнул поглубже и сделал первый шаг — телепорт в прошлое, где на него не смотрят, как сейчас, подозрительно, словно на чужака, с недоверием пропуская вперёд. По-питерски помпезная парадная встретила резким запахом хлорки и удушливым шлейфом духов. Отвратительное, до боли знакомое сочетание. По-хорошему зажать бы нос, но Лёша лишь сглотнул дерущий горло комок и свернул налево, к небольшому островку, где в былые времена ютилась консьержка Лидия Петровна. Как и ожидалось, с того дня, как он в сердцах кинул ключи на вахту и навсегда закрыл за собой домофонную дверь, здесь всё изменилось: вместо одиноко стоящего стола с телефоном и компьютером появилась огороженная рабочая область, напоминающая маленькую уютную комнатку, где нашлось место даже для небольшого дивана. Неизменными остались только излюбленная соседскими пенсионерками оранжерея и, на удивление, хозяйка сего богатства. — Вам в какую квар… — строгий голос эхом отразился от подъездных стен, и вскоре ярко-рыжая макушка показалась в окошке. Фраза драматично оборвалась на половине, повисла томительная пауза, прерванная судорожным вдохом. — Лёшенька, ты?.. Божечки, как ты вырос! Иди сюда, чего как не родной, — звуки суетливого копошения ненадолго отвлекли, и Лёша не сразу заметил, как угодил в не по-женски крепкие объятия, окутываемые смесью запахов корвалола и домашней выпечки. Ему не было неприятно. Наоборот. Он вдохнул поглубже, задержал дыхание и невольно улыбнулся, только сейчас осознавая, что он дома. — Какими судьбами? — на радостях спросила консьержка, но, быстро спохватившись, хлопнула себя по лбу. — Вот дура! Прости старуху. Мне так жаль, дорогой, такое горе. Лёша не знал, как реагировать, поэтому просто опустил взгляд и переступил с ноги на ногу. Ему было неловко за то, что он не выглядел настолько разбитым, насколько окружающие ожидали его видеть. Можно было бы сыграть скорбь, не зря же актёрское оканчивал, но зачем? Хватило спектакля на похоронах, когда от осуждающих взглядов родственников хотелось выпить уменьшающее зелье и исчезнуть, лишь бы хоть на мгновение перестать чувствовать себя объектом всеобщей ненависти. — Тёть Лид, задушите же, — прошептал на выдохе, когда уровень неловкости достиг крайней точки. — Мне бы ключи получить, должны были оставить. — А, да, оставляли. Минутку. Лидия Петровна юркнула обратно в каморку и уже через несколько секунд вернулась с небольшой связкой. Лёша ненадолго сжал сухую морщинистую ладошку, с теплотой на сердце отмечая, что тётя Лида почти не изменилась. Такая же шустрая, тёплая, яркая, с добрым взглядом, строгим голосом и по-родственному светлой улыбкой. Разве что появились новые морщинки на лице и едва заметная седина, прорывающаяся сквозь буйство ядрёной краски. А глаза…глаза всё те же, смотрящие с той же щемящей грустью, как в их последнюю встречу. — Как ты, Лёш? — прошептала непривычно тихо, с таким искренним интересом и участием, что стало не по себе. — Я… — Лёша сглотнул и потоптался на месте, прежде чем ответить, — тёть Лид, давайте я потом к вам забегу? Устал жутко. — Конечно, мой хороший, иди, — консьержка легонько похлопала его по щеке на прощание и с вымученной улыбкой добавила. — Всё будет хорошо. Лёша не верил, но всё равно кивнул и заставил себя улыбнуться в ответ. Ключи больно царапали внутреннюю сторону ладони, пока он бежал по ступенькам на четвёртый этаж. Руки дрожали, сердце стучало как сумасшедшее, и попасть в замочную скважину удалось лишь с третьего раза. Дверь за ним закрылась со скрипом, окончательно отрезая от внешнего мира. В квартире пахло пылью и пустотой. Лёша усмехнулся. Наверное, так пахла сейчас его душа. Щелчок выключателя в гробовой тишине прозвучал устрашающе громко. Лампочка загорелась с противным треском, освещая длинный коридор, и глаз тут же зацепился за висящую на стене фотографию. «Идеальная семья», — сказал бы каждый, взглянув на глянцевый снимок. Лёша помотал головой. Он-то знал, что даже тогда улыбки были наигранными. Зря родители препятствовали его желанию стать актёром, очевидно же, что играть на публику — наследственная черта. Взгляд непроизвольно остановился на маме, жадно сканируя знакомые черты. Молодая, красивая. Живая. Лёша с силой зажмурил глаза. На внутренней стороне век отпечатались совершенно другие картинки. Тошнотворно сладкий запах роз, неестественная холодность маминой руки и глухой стук горсти сырой земли о крышку гроба — всё, что он запомнил из церемонии прощания. На отпевании Лёша долго и остервенело тёр глаза, но они оставались сухими. Было даже смешно, что ни слезинки из себя выдавить не смог. Ему не было больно. Ему было никак. Наверное, если бы он плакал, всем было бы легче. Но он не мог, поэтому ловил на себе обвиняющие взгляды, которые налипли на него, как грязь — и захочешь, не отмоешься. Никому же не объяснишь, что они потеряли право испытывать боль друг за друга еще десять лет назад: он — когда ушёл, с громким хлопком закрыв дверь в свою жизнь, она — когда на протяжении многих лет выбирала свой комфорт и не предприняла ни единой попытки сблизиться после того рокового дня. Оба сделали свой выбор, и сожалеть о нём было уже поздно и бессмысленно. Прошло не меньше трёх минут, прежде чем Лёша сдвинулся с места. Дышать здесь с каждой секундой становилось всё тяжелее. Тишина давила. У него в доме всегда было пусто. Но сейчас стало пустее, если пустота вообще поддаётся измерению. Решение зайти в свою комнату было подобно отрыванию пластыря. Резко и больно только в первое мгновение. На удивление внутри всё осталось по-старому. Полутороспальная кровать у окна, небольшой компьютерный стол напротив, несколько книжных стеллажей, шкаф и парочка рамок с фотографиями. Алтарь памяти о нём, судя по слою пыли никем не посещаемый. Парадоксально. Все вещи принадлежали ему, но ни в одной из них не было ни капельки его самого. Кроме разве что… Далёкое воспоминание тёплой лавой растеклось по венам, и он спешно, не снимая одежду, прилёг на кровать и повернулся лицом к стене. На уровне глаз чернела небольшая надпись. «А+К». Почти стёрлась. Лёша трепетно провёл дрожащими пальцами по небольшим вмятинкам на обоях и закрыл глаза. Когда-то ночью, выводя дорогие сердцу буквы, он мечтал о том, что уедет отсюда, станет актёром и никогда не будет чувствовать себя, как в тюрьме. У него всё получилось. Почему же тогда так погано?

***

Утром лучше не стало. Сон на старо-новом месте был прерывистым и беспокойным, и ни крепкий кофе, ни плотный завтрак в пекарне на углу не облегчили тяжкий груз давящих мыслей. В таком настроении Лёша отправился к нотариусу. Можно было бы дать себе время на то, чтобы отойти, и заняться вопросами наследства позже, но каждый лишний день в этой квартире, в этом городе отрывал по значительному кусочку от ноющей души. И Лёше, возможно, интересно было бы поглядеть на то, что от него останется, когда его не останется, но инстинкт самосохранения пока ещё давал о себе знать. Вымотанный и разозлённый на идиотизм бюрократической системы, Лёша вышел из конторы лишь к обеду. Хотелось есть и спать, но он бы ещё вечность проходил голодным и невыспавшимся, только бы не возвращаться в клетку некогда родных стен. Ждать его было некому, поэтому Лёша бесцельно пошёл по знакомым узким улочкам, надеясь таким незамысловатым образом проветрить голову. В этом городе плохо ему было не всегда. Наоборот, каждый камешек здесь хранил лучшие воспоминания его жизни, но от этого было лишь больнее. Казалось, что даже воздух был тем же, что и много лет назад. Он по-издевательски наполнял лёгкие, смолами прошлого оседал на альвеолах. Выкашлять бы это тоскливое, мучительное нечто, да не получалось. Застряло, оккупировало всё доступное внутри пространство, и Лёша, как заправский мазохист, продолжал дышать глубоко и идти, пока не заметил, как ноги привели его к месту, где ему в последний раз было по-настоящему хорошо. Здание школы никак не выделялось на фоне однотипных серых построек, но Лёша узнал бы его из тысячи похожих. Он немного потоптался у входа, окидывая взглядом слегка потрескавшийся фасад, и невольно вздрогнул от оглушительного звонка, бьющего по перепонкам даже снаружи. У дверей его встретил молодой охранник, и это неприятно кольнуло. Улыбчивый дядя Петя казался Лёше безусловной константной: не будет его — не будет и самой школы. Свежи ещё были воспоминания, как он в тайне отпускал их покурить на переменках и не докладывал директору, когда они сбегали с последних уроков. Сейчас же просто так нельзя было ни пройти, ни выйти: современная пропускная система и металлоискатели не оставляли простора для лёгких школьных хулиганств. Под сканирующим взглядом оставив паспортные данные и подпись в журнале посещений, Лёша медленно прошёл в холл и наконец улыбнулся. Всё здесь было новым: новая краска, новый кафель, новые скамейки, да даже портреты великих людей на стенах — и те новые, а пахло по-старому: потом, кислым супом и дешёвой пиццей из столовки. Внутри бушевал ураган противоречивых эмоций. Очумелое сердце грозилось пробить рёбра, бешеным ритмом провоцируя не сдерживать сиюминутный порыв, и Лёша мигом сорвался с места. Несколько шагов прямо, потом направо, к лестнице, быстрее на третий этаж, налево, два шага, чтобы упереться в дверь родного кабинета информатики, где самая потрясающая на свете классная, Людмила Ивановна, отпаивала чаем в каморке, когда нервы сдавали из-за предстоящих экзаменов. Лёша даже отдышаться не успел, рука сама потянулась к ручке, когда дверь перед ним неожиданно открылась, и он услышал тихое удивленное: — Алис?.. Лёша замер. Его так не называл никто на протяжении десяти лет. Его так не называл никто, кроме одного единственного человека. Он попытался вдохнуть, но в горло будто раскаленной кочергой ткнули. Больно. Сил не хватило даже на иронический смешок. Он ведь думал, что сдохло уже всё за столько лет, разложилось, превратилось в пепел дорогих сердцу воспоминаний. А оно вон, оказывается, живое, уязвимое, скалится и болит. Просто спало всё это время, чтобы очнуться в одночасье от знакомого до каждой интонации голоса. Где-то глубоко внутри Лёша надеялся его увидеть. Надеялся не увидеть. — Саша… Одними губами, едва слышно, прежде чем посмотреть в глаза своему главному страху.