Горничная с проживанием

— Какой ещё жених? — выкрикнула Хазан, почти не контролируя себя. Хаджер бросила на неё настороженный взгляд. — Не уверена, что должна была заводить об этом разговор... — Прости, — Хазан постаралась взять себя в руки. — Прости, сама не знаю, почему так бурно среагировала. — Да мне толком ничего не известно, только ходили слухи, что Эдже встречается с каким-то парнем. Поначалу ходила очень счастливая, а потом пошло всё по накатанной, как обычно бывает в таком возрасте: ссоры, примирения, опять ссоры… У них нередко возникали разногласия, ведь она из простой семьи, а он — человек небедный. Но потом Чичек намекнула, что он сделал ей предложение… — Тогда полиция должна была найти его! — Так они искали. Искали. Жаль, безуспешно. А, вообще, в глубине души я уверена, что сейчас они вместе, может, поженились, уехали куда-нибудь подальше отсюда и живут счастливо. Хазан почувствовала гнетущую, прибивающую к земле тяжесть в груди. Вдруг она совершила чудовищную ошибку? Вдруг, в очередной раз доверившись матери, выпустила из виду то, что Эдже давно уже не ребёнок? Что сестра из подростка превратилась в красивую молодую женщину, живущую собственной жизнью? С тех пор, как много лет назад Хазан уехала из дома, все новости о сестрёнке поступали к ней из редких телефонных разговоров с матерью. Когда Эдже исполнилось двенадцать, девочка сама захотела наладить контакт с Хазан, которая в то время уже училась в Эгейском университете в Измире. Учёба отнимала у неё всё время и все жизненные силы. Лишь однажды, на каникулах, Хазан посетила дом матери в Стамбуле и смогла встретиться с младшей сестрой. Эдже тогда была типичным подростком: избалованным, эгоистичным, слегка нарциссичным. За много лет жизни в разных городах она отвыкла, что у неё есть старшая сестра, видя в Хазан лишь дальнюю, давно забытую родственницу. Хазан понимала, что сама выбрала свой путь. После смерти отца она не могла да и не желала жить с матерью, и нашла пристанище в Измире у папиной сестры. Госпожу Фазилет не слишком опечалила сепарация первой дочери — характер у той был не сахар, и это в детские-то годы. — Хочешь — езжай, я держать не стану. И Хазан уехала. Тогда ей тоже было двенадцать... — О чём задумалась? — раздался голос Хаджер. — О том, что жизнь — странная штука. — Это верно, девочка, это верно. Странная — это ещё мягко сказано. Как ещё можно было объяснить то, что повариха, от которой Хазан ожидала интриг и коварства, отнеслась к ней дружелюбно и чуть ли не с материнской теплотой? — А Чичек… Она вернётся? — Да, — махнула рукой Хаджер. — Не переживай, это не первый наш такой разговор, регулярно ссоримся из-за её поведения и работы. Мой муж дежурит на выезде, он здесь охранник, так что не пропустит, если Чичек попытается сбежать. Посидит немного где-нибудь в саду и вернётся. Пойду отнесу остальным работникам ужин. А это вам с Атийе. Хаджер указала на два контейнера, стоявшие на столешнице, затем выгребла из кастрюли в миску остатки тушёной фасоли, сложила в пакет ложки, салфетки и вышла через садовую дверь. И где же был этот охранник, когда сбежала Эдже?! Хазан поймала себя на ужасающей мысли, что поверила в эту историю, поверила, что Эдже ушла из особняка своими ногами, наплевала на их семью, на слабое сердце матери и сбежала с каким-то богатеем. Нет. Нет! Хазан потрясла головой, отгоняя наваждение. Нет, нет и ещё раз нет. Это всё проделки Эгеменов. Вот кому выгодно свалить всё на какого-то абстрактного чужака, чтобы обелить своё имя. А её сестра не такая. Она бы никогда так не поступила. И Хазан никогда не поверит, что это возможно. Никогда. Вошла Атийе, уставшая, с поникшим лицом, и Хазан стало её по-человечески жаль. — Хаджер оставила нам фасоль на ужин, — она постаралась ободрительно улыбнуться. — Спасибо. Хазан помолчала, глядя, как Атийе проходит и тяжело опускается на диван. — Непростой денёк, верно? Ничего, я очень быстро вникну, и тебе станет полегче. — Дело не в работе. — А в чём же? Атийе посмотрела на Хазан долгим, полным невысказанного беспокойства взглядом: — Ты, наверное, осуждаешь меня? — За что я должна тебя осуждать? — Меня все осуждают! — взорвалась Атийе внезапно громким полушёпотом. — Госпожа Севинч, Салиха, даже Хаджер! А я ведь ничего плохого не делаю! Господин Гекхан, он… Он не такой. — Тише-тише, успокойся, — Хазан присела рядом с ней на диван, приобняла и стала поглаживать плечи, глядя, как на глаза Атийе наворачиваются слёзы. — Не плачь. — Между нами ничего нет, Хазан. Ты мне веришь? — Конечно, верю. Я заметила, что сыновья господина Хазыма не отличаются галантным поведением. — Нет-нет, — испуганно зашептала Атийе. — Всё совсем не так! Господин Гекхан очень хороший человек, он всегда так по-доброму ко мне относился, не позволял своей жене цепляться по пустякам, а ведь, знаешь, — она очень любит цепляться! Бедняжка Атийе, подумала Хазан. Вот так, купившись на человеческое обращение, она сама не заметила, как увлеклась Гекханом Эгеменом. Возможно, она даже не отдаёт себе отчёт в том, что влюбилась в женатого сына хозяина, а просто считает, что воздаёт тому добром за добро. — Я понимаю, — кивнула Хазан, — но люди очень любят распускать сплетни. — Именно! Это всё негодный господин Синан!.. — воскликнула Атийе и тут же испуганно прервалась, округлив глаза. — Я опять болтаю лишнее. — Не продолжай, — мрачно произнесла Хазан. — Я уже успела убедиться в порядочности господина Синана. — Он… что-то сделал? — Пусть только попробует, сразу же пожалеет, что связался со мной! — Ох, Хазан, у меня сердце не на месте. Должно быть ты действительно очень нуждаешься в этой работе! Хазан внимательно посмотрела на Атийе. — Почему ты так говоришь? — В последнее время атмосфера в доме заметно накалилась, — горничная перешла на зловещий шёпот. — И этому поспособствовало возвращение господина Ягыза. — Вот как? — подняла бровь Хазан. — Угу. Братья друг друга недолюбливают. Господину Гекхану средний брат мешает единолично претендовать на холдинг отца, а господину Синану он не даёт развлекаться в полную силу так, как тот привык. Уже неделю между ними происходят стычки, а страдаем мы — слуги. — Не переживай, — Хазан ещё раз провела ладонью по плечу Атийе. — Если будем помогать друг другу, всё постепенно наладится. Я действительно очень нуждаюсь в том, чтобы здесь остаться, — она почти не покривила душой, произнося это. — Остаться в этом доме во что бы то ни стало. — Ну что ж, тогда поужинаем и спать, завтра подъём в шесть утра. Спала Хазан очень беспокойно, каждый час просыпаясь, чтобы посмотреть на часы. Вечером она долго укладывалась, надела и застегнула на все пуговицы пижаму, положила под подушку перцовый баллончик, а на тумбочку рядом с кроватью — телефон. Дверь в комнату подпёрла стулом. Но никто не ломился к ней, и даже никаких посторонних звуков, которые может издавать в меру старый, обжитой дом, не было слышно. Эгемены спали и наверняка видели прекрасные, цветные сны. В шесть утра хмурая, но относительно проснувшаяся, она заняла ванную комнату, а на выходе из неё обнаружила заспанную, растрёпанную Чичек. Хазан хотела молча пройти мимо, но девчонка ловко загородила дорогу плечом. — А «доброе утро»? — насмешливо поинтересовалась она. Хазан, не церемонясь, отпихнула Чичек да так, что та чуть в стену не впечаталась. — Доброе утро, — хмыкнула Хазан. Нет, стелиться под зарвавшуюся соплюху она не собиралась, так ни информации не добудешь, ни уважения. А вот дать поварихиной дочке отпор в расчёте на то, что та перестанет загоняться, и они смогут нормально поговорить, стоило. Хаджер уже была на ногах — готовила для прислуги чай, бутерброды и яичницу. К сервировке завтрака для господ Хазан не допустили, едва только все члены семьи спустились вниз, Салиха отправила её смахивать пыль в библиотеку — подальше от посторонних глаз. — Старая кочерга, — бубнила Хазан, рьяно орудуя пипидастром по корешкам толстенных книг. — А что, были другие планы на это утро? От испуга она подскочила, пытаясь угомонить бешено колотящееся сердце. В дверях стоял, едва заметно улыбаясь, Ягыз Эгемен. Тёмно-синий костюм, удивительно красиво оттенявший его причудливый цвет глаз, был выглажен самым тщательным образом — стрелочка к стрелочке. Наверняка Атийе постаралась. — Это у вас хобби такое? Подкрадываться или врываться… — Нет, отец отправил меня за документами. Хазан нервно одёрнула юбку, что конечно же не укрылось от его внимательного взгляда. — Продолжай, я не собираюсь тебя задерживать, только найду нужную папку и уйду. Она ухмыльнулась. Что, нравится смотреть, как другие работают? Мысленно показав ему язык, Хазан отвернулась и продолжила своё увлекательное занятие. За спиной послышался шорох, хлопки ящиками, невнятное бормотание. Напряжение не отпускало Хазан. Она понимала, что ни к кому из Эгеменов нельзя поворачиваться спиной, ни в прямом, ни в переносном смысле, поэтому косила правым глазом через плечо, пытаясь понять, чем там занимается господин Ягыз. И конечно же не заметила, как пипидастр зацепил фарфорового слоника, стоявшего на книжной полке. Слоник ухнул вниз вместе с сердцем Хазан, которое от ужаса сжалось в комочек и устремилось в пятки. И когда широкая ладонь подхватила слоника, Хазан показалось, что вместе с безделушкой от неминуемой гибели было спасено и оно. Она упёрлась спиной в широкую грудь Ягыза, мелко подрагивающие ноги почти не держали. Должно быть, он почувствовал эту дрожь. — Не стоит так переживать, это всего лишь статуэтка. Однако в следующий раз нужно быть более осмотрительной, в библиотеке хранятся исключительно дорогие отцу вещи. Прижавшись к ней ещё больше, Ягыз потянулся и поставил слоника на место, и только тогда Хазан смогла перевести дух. Почему, почему, почему братья Эгемен то и дело норовили к ней прикоснуться? Она попыталась взять себя в руки, игнорируя электричество от его близости, прошившее её тело с головы до ног. — Спасибо… господин Ягыз. Он вновь изобразил кривую ухмылку, что бы она ни означала на его языке («не стоит благодарности»? «ты — рассеянная клуша»? «что, попала под моё тёмное обаяние»?), молча взял со стола папку с документами и вышел из библиотеки. Хазан шумно выдохнула, её трясло как в лихорадке, даже плечи ходили ходуном. — Я справлюсь, я справлюсь, — шептала она, устремив стеклянный взгляд перед собой. — Ради сестры, ради себя самой. Я справлюсь. После завтрака особняк Эгеменов резко опустел: господин Хазым в сопровождении двух старших сыновей отбыл в офис, а господин Синан отправился по своим не менее важным делам. Госпожа Севинч, проводив мужа, уединилась в комнате, а госпожа Ясемин из неё даже не выходила, досматривая самый сладкий десятый сон. И по-прежнему Хазан не заметила никаких следов пребывания в особняке единственной дочери Эгеменов. Возможно, Селин в отъезде? После уборки в кабинете Атийе взяла Хазан с собой в комнату Синана, чтобы продемонстрировать, как правильно следует заправлять постель господ. — Почему не на примере постели господина Ягыза? — осторожно поинтересовалась Хазан, боясь, как бы её не поняли неправильно. — Ты что! — округлила глаза Атийе. — Господин Ягыз всегда сам заправляет свою постель, и до отъезда, и тем более после! А с тех пор, как вернулся, он даже не позволяет служанкам входить в его спальню, чтобы прибраться. Объявил Салихе, что будет её заранее предупреждать, когда можно, а без разрешения — ни-ни! Вот те на, господин Ягыз! Что же такого ценного было в той комнате, что заставляло его прятать от посторонних глаз? Наверняка ещё и дверь запирает на ключ, вредный сыч! — …а потом вот так подворачиваешь покрывало два раза… Хазан, ты вообще слушаешь? — Прости, — очнулась от размышлений о сыче Хазан, — наверное, не выспалась, какая-то я сегодня рассеянная. — Ничего, должно пройти какое-то время, чтобы ты привыкла. Я понимаю. Хазан первая услышала шаги в коридоре и подала глазами знак, чтобы Атийе замолчала. В комнату вошла Салиха. — Закончили? Атийе, ты нужна мне на кухне. А ты, Хазан, займись дорожкой в коридоре, у тебя полчаса. После я покажу тебе, как разбирать грязную одежду для стирки. Управляющая и Атийе вышли, а Хазан окинула беглым взглядом спальню Синана. Ничего необычного обстановка в комнате в себе не таила: то тут, то там были разбросаны одежда, техника, журналы. Балованный отпрыск богатенькой семейки не напрягал себя хоть каким-нибудь поддержанием чистоты и порядка. Наверняка, горничные тратили не один час в день, чтобы разгрести этот гадюшник. На центральной стене спальни в дорогой позолоченной раме висел портрет Синана, выполненный красками. Художник или художница умело передали местами едва уловимое, а местами весьма явственно проступающее в чертах его лица самодовольство. Хазан отвела взгляд от пустых тёмно-карих глаз на портрете, быстро открыла первый ящик комода и поморщилась — там лежало нижнее бельё. Нет, так с наскока копаться в чужих вещах будет большой ошибкой. Она вернётся сюда чуть попозже, в более подходящее время, когда почувствует, что ажиотаж вокруг новенькой немного спадает. Хазан спустилась вниз, достала пылесос и поднялась с ним обратно на второй этаж, где вездесущая Салиха уже поучала Чичек занудным тоном. — Ты не можешь говорить мне, что тебе нравится делать, а что нет. Хазан, дай сюда пылесос. Эту работу выполнит Чичек, а ты пойдёшь со мной. Девчонка с силой выдернула у Хазан из рук чудо техники, бесшумное и беспроводное, стоившее — по самым скромным прикидкам — не меньше тысячи долларов. Управляющая нахмурилась, но замечания не сделала, а сама подошла к лестнице и поставила ногу на первую ступень, ведущую вверх. У Хазан перехватило дыхание: Салиха вела её на мансардный этаж, где находилась комната господина Ягыза. «Успокойся, дурочка, — увещевала она себя, пока они поднимались по лестнице, — там наверняка не только его комната, но и другие помещения. Атийе же сказала, что ни у кого нет доступа туда, не поведёт же госпожа Салиха сразу нового человека в спальню такого вредного сыча!». — Надеюсь, ты не настолько брезглива, как это юное дарование? — спросила Салиха, обернувшись к Хазан. — Что? — переспросила та, собираясь с мыслями. — Нет. Вовсе, нет. — Её мать обещала, что Чичек возьмет себя в руки, но что-то пошло не так. Вот сейчас отказалась разбирать одежду для стирки. Мы все терпим её хамство только ради родителей, будет жаль прощаться с Хаджер и Яшаром, они много лет преданно служили этой семье. Но наше терпение не безгранично. Хазан обеспокоенно покивала. Неужели госпожа Салиха настолько прониклась к новенькой, что делится с ней внутренними проблемами прислуги? Или это часть какого-то хитрого плана, призванного втянуть её в интриги между поварихой и дерзкой девчонкой? На последнем этаже, как она и предполагала, было несколько дверей, одна из которых была приоткрыта и вела в узкую каморку без окон. — Нам сюда, — указала на открытую дверь Салиха. Единственная лампочка под потолком каморки освещала несколько корзин для белья: одну большую, накрытую плетёной крышкой, и три другие, поменьше и пониже, с ручками. — Сегодня день стирки одежды господина Ягыза. Вещи из большой корзины необходимо отсортировать: сюда складываешь белые хлопковые вещи, футболки, нижнее бельё и всё такое, сюда одежду светлых оттенков, а сюда — тёмных. Потом всё это отнесёшь в прачечную, и Атийе покажет тебе, как пользоваться стиральной и сушильной машинками. Перчатки хранятся там, в ящике. Поняла? — Да, госпожа Салиха, — Хазан и саму напугала глухость её голоса, и она демонстративно прочистила якобы пересохшее горло. Управляющая бросила на неё быстрый недоброжелательный взгляд и удалилась, оставив новенькую горничную наедине с кучей грязного белья. Хазан отнюдь не считала себя брезгливой, в её жизни были небогатое детство и отрочество на грани бедности, когда приходилось буквально выживать, кем только не подрабатывая: и посудомойкой, и сиделкой, и уборщицей в больнице… Но сейчас, при виде вороха одежды, принадлежащей абсолютно чужому, незнакомому мужчине, пахнущей им, едва ли не хранящей тепло его тела, Хазан почувствовала в горле тяжёлый удушающий ком. На глаза навернулись невольные слёзы. Она надела перчатки, тяжело опустилась на колени перед корзиной и занесла дрожащую ладонь над скомканной рубашкой. — Просто сделай это, — шептала она. — Сделай, умоляю. Хазан одёрнула руку, но усилием воли заставила себя прикоснуться к рубашке и переложить её. Далее лежали трусы. Самые обычные мужские трусы. Слёзы уже вовсю застилали ей взор, стекали по щекам. Зажмурившись, Хазан взяла трусы и швырнула их в маленькую корзинку. Туда же полетели носки, затем ещё одни. Хазан с трудом сдерживала рыдания — такой униженной она себя не чувствовала никогда в жизни. — Просто сделай… — продолжала шептать Хазан, давясь всхлипами. Ей казалось, что её ладони под тонкой резиной горят, словно намазанные жгучим перцем. Разобрав бельё, она стремглав ринулась в ванную комнату, где долго тёрла кожу с мылом, пытаясь смыть с неё воображаемую грязь.