Горничная с проживанием

      Она смогла отдышаться только на втором этаже в кабинете — тёмном, пыльном царстве госпожи Севинч.              И хотя обычно в мастерской у Хазан зарождалось недоброе предчувствие и казалось, что прямо вот в этом глубоком кресле с весёленькой цветочной обивкой кто-нибудь когда-нибудь испустил свой дух, этим утром, после стычки с Салихой и господином Ягызом, она почувствовала себя здесь в относительной безопасности.              Постояв немного в тишине, постаралась собрать воедино весь тот хаотический вихрь из разрозненных мыслей, что гулял в голове. Первое — все накручены грядущим возвращением госпожи Селин. Второе — надо заводить будильник на пять минут пораньше. И, наконец, третье — пожалуй, некоторое время нужно избегать господина Ягыза. Уж очень он как-то… стал нависать над ней в последнее время. И не в прямом смысле, хотя и в прямом смысле тоже. Но даже сейчас, находясь от него далеко, Хазан чувствовала незримое присутствие рядом с собой этого сдержанного, обманчиво немногословного мужчины с зелёно-голубым внимательным взглядом.              Чтобы отвлечься от гнетущих размышлений, она решила с удвоенным рвением приняться за работу. Второй этаж мастерской был заставлен натянутыми на подрамники пустыми холстами, мольбертами с зияющими дырами рам, вазами с потрёпанными искусственными цветами и сваленными на большом плоском блюде пластмассовыми грушами. Набрав полное ведро воды, Хазан принялась оттирать подоконники от въевшейся тёмной пыли, летящей в окна с проезжей части.              При свете дня, с проникающими сквозь отдёрнутые шторы лучами солнца, мастерская уже не казалась столь зловещей. Она, как никакая другая часть недвижимого имущества Эгеменов, удачно олицетворяла увядающее былое величие этой семьи. Некогда новые, дорогие вещи ветшали, здания приобретали запущенный вид, техника ломалась, ткани протирались, мебель покрывалась пылью, и было во всей этой атмосфере что-то тягостное и давящее на нервы.              — Потому что они совершили преступление, — сказала сама себе Хазан. — И должны быть наказаны.              Монотонные, однообразные движения позволяли ей отвлечься и упорядочить ощущения, распиравшие где-то в районе груди. Время от времени Хазан бросала хищные взгляды на полки стеллажей и запертые дверцы шкафов. Словно невзначай залазила в ящики, перебирала старые блокноты, кожаные ежедневники, папки с бумагами — ничего интересного. Столько хлама. Как же люди любят цепляться за вещи, хранить их бережно годами, десятилетиями… У Хазан никогда не было такой роскоши, как обрастать пожитками. У неё и дома-то не было: сначала было съёмное жилище Чамкыранов, где хозяйничала мать, не позволявшая старшей дочери наводить «беспорядок», то есть иметь в своей собственности любые бесполезные безделушки. Затем был домик тёти Биннур со своими устоями и правилами, комната общежития Эгейского университета, потом служебная квартира в Измире для молодых специалистов на двоих с ещё одной сотрудницей и вот, наконец, помещение для горничных под лестницей особняка Эгеменов. Какая головокружительная череда дверей, стен, кроватей, шкафов, принадлежащих чужим людям.              — Ты закончила? — госпожа Салиха бесшумно поднялась по лестнице в кабинет и теперь стояла с видом оскорблённой невинности, не глядя в лицо Хазан.              — Почти, осталось протереть полы.              — Хорошо, не забудь перед выходом задёрнуть шторы.              — Слушаюсь, госпожа Салиха.              — И ещё это… Потом обязательно позавтракай. Распоряжение господина Ягыза.              — Как прикажете, — Хазан склонила голову, чтобы скрыть от управляющей непроизвольную усмешку на губах.              Ах, противный господин Ягыз, перестаньте уже стоять над ней незримой тенью, хватит присутствовать в её мыслях, в её голове, в её ощущениях постоянно! Хватит, хватит! Усмешка Хазан быстро приобрела привкус горечи, и опустила уголок губ вниз. Какая ирония, что теперь ей приходится бороться не только с Эгеменами и теми, кто их покрывает, но и с самой собой…              В особняке всё замерло, словно перед грандиозной, всеразрушающей бурей. Дом и прилегающие постройки были вылизаны до блеска, оставалось только ждать. Хазан сделала себе большую кружку кофе с молоком и засела на кухне.              — Ну, что слышно? — поинтересовалась она у вошедшей Атийе.              — Госпожа Севинч звонила Салихе. Почему-то задерживаются.              Интересно, присоединился ли к почтенному семейству господин Синан, как предрекала его мать?              — Чем же заняться? — словно рассуждая сама с собой вслух, спросила Хазан.              — Сиди отдыхай, — улыбнулась Атийе. — Набегаешься ещё.              — Не сидится, — вздохнула Хазан. — Поднимусь наверх, проверю, всё ли в порядке.              — Ладно, — кивнула Атийе. — А я, пожалуй, перекушу. Твой кофе так вкусно пахнет.              — Он же растворимый! Разве Салиха не заставляла тебя позавтракать сегодня?              — Я и так завтракаю, не могу не есть с утра, потом голова кружится. Так что заставлять меня не надо. А вообще, да. Спрашивала, не голодная ли… Что это с ней?              — Даже не знаю, — Хазан всё сложнее было скрывать глупую улыбку на довольном лице. — Тебе приятного аппетита.              Выйдя из кухни, она, оглядываясь, как заправский домушник, взлетела по лестнице. Ни единого Эгемена в особняке — когда ещё представится такая уникальная возможность? С выражением пугающей решимости в глазах, Хазан взялась за ручку двери спальни господина Синана.              Заправленная постель и вещи, разложенные по местам, образовывали в спальне идеальный порядок, что было вовсе не удивительно, учитывая, что негодяй не ночевал дома. Хазан осмотрелась и решила начать с гардероба. Раздвинула вешалки с одеждой, осмотрела заднюю стенку шкафа, проверила полки и коробки, расставленные сверху — куча брендовых кроссовок, какие-то провода и кабели, старая техника: фотоаппараты, доисторический смартфон года две тысячи пятого, флешки. Интересно, что на них? Хазан наморщила нос, размышляя. Ей совершенно не на чем было просмотреть хранящуюся там информацию, разве что попросить тетю Биннур прислать ей ноутбук? Нет, слишком опасно проносить его в дом, а очищать полностью все данные жалко. Эх…              Она подошла к уже знакомому высокому комоду, открыла верхний ящик, в котором валялись карандаши, ручки и прочая канцелярия. Одним из карандашей поковырялась в носках и трусах: кроме пачки презервативов — ничего. В третьем ящике наткнулась на целый ворох распечатанных фотографий — детских и юношеских, в основном с Синаном в главной роли. Улыбающееся, открытое лицо, растрёпанные кудри, взгляд невинный, пока не запачканный грязью взрослых поступков. На одном из снимков Синан, совсем ещё ребёнок, сидел на берегу моря, обнявшись с братом. Господин Ягыз в возрасте двенадцати-тринадцати лет мало чем отличался от теперешнего себя: те же выразительные зелёные глаза, та же бескомпромиссность в гордо поднятом подбородке. Смуглая кожа, ссадина на правой коленке, выгоревшие почти до светло-русого оттенка волосы… Должно быть, нескучное тогда выдалось лето. Хазан осторожно провела по отпечатанному на матовой фотобумаге задорному мальчишескому лицу.              Её взгляд вернулся к темноволосому ребёнку в ярких шортах. На что же вы променяли свет внутри себя, господин Синан? Какие удовольствия мира стоят того, чтобы растратить всё хорошее, заложенное в каждом человеке с рождения, и стать тем, кем стали вы? Проклятая задумчивость подвела её — слишком поздно она услышала голоса в коридоре. Хазан метнулась к нише между книжным шкафом и стеной, прикрытой плотной занавеской. Вжавшись в узкое пространство, едва-едва позволяющее дышать, она от страха зажмурилась и принялась ждать своей участи.              — Отцепись от меня! — услышала она осипший голос Синана, едва дверь в комнату отворилась.              — Если не выслушаете меня, то потом расстроитесь, господин Синан.              Хазан распахнула глаза — вместе с Синаном в комнате была Чичек.              — Так говоришь? — тон мерзавца не оставлял сомнений в его игривом настроении.              — Именно так, — очень похоже хмыкнула Чичек.              Раздался звук захлопывающейся двери и невнятный шорох.              — Я тебе уже говорил, ты не в моём вкусе, госпожа Чичек.              — Знаю… вам нравятся девушки повыше, да? Блондинки с длинными волосами и серо-зелёными глазами…              — Закрой свой рот, — с рычанием выделяя каждое слово, ответил Синан.              Хазан даже забыла, как дышать. Она просто впитывала кожей любой звук и малейший шум, даже против своей воли анализируя, анализируя, анализируя…              — На этот раз не закрою, господин Синан, — в голосе Чичек слышалось плохо скрываемое торжественное злорадство. — На этот раз… вы дадите мне то, что я хочу.              — Иначе?              — Иначе все вновь заподозрят вас в исчезновении Эдже.              Хазан даже не удивилась такому развитию беседы, словно наперёд знала каждую реплику каждого персонажа этой пьесы. Она не позволила себе издать ни звука и просила только одного, чтобы тело не подвело её и не выдало раньше времени.              — Дело закрыли, идиотка, — зло рыкнул Синан. — И от твоих невнятных бредней вряд ли откроют снова. Чем ты мне угрожаешь? Не тебе с твоими крошечными мозгами играть со мной.              — Можете сколько угодно оскорблять, меня это не парит, вот только как бы потом не пришлось пожалеть о том, что не воспринимали мои слова всерьёз.              — Я не веду переговоры с шантажистами, а ты теперь ходи и оглядывайся. Дура!              — Я подстраховалась на случай, если со мной что-нибудь случится, господин Синан. Даже со своими крошечными мозгами.              — Ты блефуешь, Чичек, — натужно и наигранно рассмеялся Синан. — Скажи мне хоть что-то достоверное, чтобы я поверил тебе.              Послышался цокот тяжёлых каблуков по паркету.              — Я была там, господин Синан, — прошептала Чичек так тихо, что Хазан скривилась от страха, вслушиваясь, — она боялась пропустить малейшее слово. — Я всё видела собственными глазами. Я знаю, кто помог вам. Все свои воспоминания я записала на видео и на бумаге и вручила разным людям, отправив через отца. Он ни о чём не догадался, само собой. Если я вдруг исчезну… как Эдже… мои показания тут же передадут в полицию. Так что не советую вам вновь испытывать удачу.              — Тупица безмозглая! — вдруг понесло мерзавца. — Жалкая, ничтожная тварь! Если ты скажешь хоть слово в полиции, тебя первой упекут за дачу ложных показаний! Ты молчала тогда, молчала на допросах, так ведь? Ты даже не пикнула, когда все спрашивали, где твоя подружка! И что теперь? А?! Что теперь?              — Теперь я хочу уйти из этого дома, — уверенно произнесла Чичек, не обращая никакого внимания на его вопли. — Сначала ты снимешь мне квартиру. Какое-то время пересижу там, а ты, тем временем, поможешь сделать мне документы. Затем отправишь заграницу. Я знаю, что у вашей семейки есть недвижимость в Германии, Италии, Швейцарии… Выбирай сам, куда, мне без разницы. Лишь бы выбраться за пределы забора, которым обнесён этот особняк…              — Вай бе, — хохотнул Синан на этот раз вполне искренне. — Госпожа хочет выбраться из нашего особняка прямо в Швейцарию? Браво! А почему сразу не в Штаты? Думаешь, будешь всю жизнь доить меня и развлекаться в Европе, ни в чём себе не отказывая, а я, как последний кретин, стану тебя содержать? За какие такие заслуги, а? Да мне проще сразу тебя задушить и закопать в саду, а уж с делом Эдже я как-нибудь разберусь. Что ты там записала и разослала, ещё надо проверить.              — Проверь, — зашипела Чичек, осваиваясь и окончательно переходя на «ты», — проверь! Проверишь, когда за вами снова придут. Связи твоего отца не вечные, никто не захочет ради вас то и дело впутываться в эту грязь. Рано или поздно до вас доберутся — родственники девушки, честные полицейские или же принципиальные журналисты… Кто-то да раскопает эту историю и тогда проверишь, стоит моё молчание хоть чего-нибудь или нет.              — Мне надо подумать, — с мрачным пафосом произнёс Синан.              — Думай, но не затягивай. Мне надоело горбатиться на твою семейку. Три дня тебе даю.              — А что потом? Собственноручно откажешься от кошелька Синана Эгемена и пойдёшь в полицию? Не смеши.              — Я не такая дура, как ты думаешь. Я хорошо представляю, на что ты способен. Видела… И я не питаю ложных иллюзий. Если бы ты знал, что тебе всё снова сойдёт с рук, ты поступил бы со мной так же, как с Эдже. Поэтому играть с тобой я не намерена, если будешь тянуть время, задумывая очередную подлость — я сдам тебя. Да, откажусь от твоего кошелька. Жизнь мне дороже.              Снова цокот каблуков, хлопок дверью и обманчивая, тревожная тишина.              — Твою мать! Сучка! Дрянная сучка!              Хазан вновь зажмурилась, слушая, как Синан крушит комнату.              — Господин Синан! Господин Синан! С вами всё в порядке?              — Нет, Салиха! Со мной не всё в порядке! Ты что-то ещё хотела?              — Ваши родители уже в пути… Я хотела только это сказать.              Зажатая между стеной и шкафом, Хазан почувствовала, что начинает терять сознание, ноги не держали её, хотелось просто упасть и ничего, ничегошеньки не чувствовать. Мысль о том, что Синан задушил Эдже, кто-то из семьи помог ему спрятать тело, а Чичек за всем этим спокойно наблюдала, пожарной сиреной выла у неё в голове, разрывая мозг изнутри.              — Не может быть… не может быть… не может быть… — она шевелила одними лишь губами, но ей казалось, что ублюдок слышит каждый удар её сердца.              — Хорошо, Салиха, можешь идти.              После её ухода Синан хлопнул дверью ванной комнаты так, что стёкла задрожали, а Хазан стремглав бросилась прочь, стараясь не наступить на осколки телевизора, который этот больной псих раскрошил в приступе ярости.              Бледная, с волосами, налипшими к влажной от пота шее, она, пошатываясь и держась за стену, стала спускаться вниз.              — Едут, — из-под лестницы вынырнула Атийе. — Хазан?..              — Тише, прошу, — взмолилась Хазан, борясь с собой, чтобы не свалиться в обморок. — У меня… наверное, сахар… упал.              — Иди скорее!              Атийе подхватила её под руки, повела в комнату и уложила на кровать. Хазан пыталась не подавать виду, но подступившие к глазам слёзы напугали Атийе.              — Что… Хазан, что случилось наверху? Господин Синан что-то сделал?              Он сделал! Мерзавец что-то сделал с её сестрой, с её младшей сестрой!              Рыдания и невысказанная боль душили Хазан, комком скапливаясь в груди и горле, и так настойчиво прорывались наружу, что хотелось орать — до хрипа, до потери голоса, лишь бы стало немного легче. Хотя бы немного…              — Атийе! Хазан! Чичек! — голос госпожи Салихи исказился нотками паники — бедняжка никак не могла найти хоть кого-то из своих добровольных рабынь. — Где вы?              — Госпожа Салиха, Хазан нехорошо! — крикнула было в ответ Атийе, но Хазан прервала её.              — Нет-нет, со мной всё в порядке. Послушай, все и так на нервах, давай не будем преувеличивать, пожалуйста. Я сейчас немного приду в себя и присоединюсь к вам. Не хочу возиться с Салихой, а потом и с госпожой Севинч. Сама же знаешь, что ей нажалуются.              — Ладно, как скажешь, — нехотя согласилась Атийе. — Но, должна сказать, видок у тебя тот ещё… Как говорится, в гроб краше кладут!              Она рассмеялась, но, встретившись с безжизненно-холодным взглядом Хазан, замолчала.              Салиха выстраивала в холле свою привычную шахматную партию: вначале Атийе, затем Хазан, а уже за ней — Чичек. Но, бегло взглянув средней горничной в лицо, взяла её за плечи и передвинула в самый конец, очевидно надеясь, что там никто не обратит внимания на её траурный вид. Сама же управляющая спустилась, чтобы открыть входную дверь.              Господин Хазым бережно поддерживал свою единственную дочь под локоть. Пышные русые кудри Селин закрывали чуть ли не всё её лицо, худое и бледное. Но светло-карие глаза были на месте — смерили встречающих колючим и злым взглядом. Следом за отцом и сестрой шёл Ягыз с чемоданом в руке, сопровождаемый госпожой Севинч. Замыкали процессию господин Гекхан, помятый и невыспавшийся, и цветуще-пахнущая госпожа Ясемин в ярко-алом плаще.              — О, сестричка! Добро пожаловать! — улыбающийся Синан бодро сбежал по лестнице.              — Когда ты сказал, что не влезешь в микроавтобус и поедешь на своей машине, я не думал, что ты покинешь нас сразу же, сынок, — господин Хазым бросил в его сторону укоризненный взгляд.              — А чего толпиться всем вместе в этой богадельне? — весело хохотнул мерзавец. — Душно, тесно и никакого смысла…              Хазан старалась стоять прямо и дышать ровно, чтобы хоть как-то держаться на плаву реальности. У неё не осталось никаких сомнений в том, что Синан — настоящий психопат. Нормальный человек после всего пережитого не смог бы так раскованно и непринуждённо вести себя, словно получасом ранее никто не угрожал заявить на него в полицию, обвиняя в убийстве. Но психопаты — не всемогущие и не гении, они всего лишь не обременены обычными людскими эмоциями: сопереживанием, человеколюбием, способностью сердечно каяться в своих проступках. Должно быть и у Синана слабое место, обязательно должно!              — Добро пожаловать, госпожа Селин, — поприветствовала девушку Салиха.              Преобразившееся лицо управляющей, должно быть, впервые озарилось искренней и доброй улыбкой, и она чуть ли не с материнской нежностью во взгляде смотрела на Селин.              — Спасибо, Салиха, — капризно вымолвила та. — Я так устала… Проводи меня в комнату. А это ещё кто?              Селин замерла, поравнявшись с Хазан.              — Дорогая, я же говорила тебе, — тут же подскочила к ней мать, — это наша новая горничная…              — Сколько можно тащить в дом всякий сброд!              — Селин! — голос господина Ягыза раздался настолько неожиданно, что все вздрогнули. — Доктор рекомендовал тебе покой и не нервничать по мелочам, не забывай об этом.              Слова Селин удивили Хазан, эта ничем не обоснованная грубость выглядела настолько нелепо, что даже не расстроила её. Девушка нахмурилась словам брата и, опираясь на Салиху, стала подниматься по лестнице. Остальные тоже разбрелись по своим комнатам. Горничные позволили себе немного перевести дух и принялись за работу.              Через час Салиха торжественно распорядилась готовиться к семейному ужину: Эгемены, наконец, соберутся за большим столом в полном составе.              — Как ты себя чувствуешь? — шёпотом поинтересовалась у Хазан Атийе, оставшись с той на кухне наедине.              — Нормально. Жить буду.              — …поужинаем все вместе, — донеслись до них обрывки слов госпожи Севинч. — Как будет прекрасно!              — У меня голова болит, мам, — ответил ей голос Синана. — Поем в своей комнате, что такого? Селин не обидится.              — Хорошо, сынок, — видно было, что за столько лет мать так и не научилась противостоять его прихотям.              К семи часам вечера вся прислуга вымуштрованной шеренгой построилась в столовой. Госпожа Севинч спустилась первой, чтобы лично проконтролировать каждый штрих мероприятия, согревавшее её хрупкое семейное счастье.              — Салиха, распорядись отнести поднос Синану в комнату, — приказала она.              Управляющая развернулась к трём кандидаткам на выполнение задания. Чичек тут же усиленно принялась натирать столовое серебро, а Атийе — с утроенным усердием раскладывать салфетки.              — Я… — совершенно неожиданно для себя произнесла Хазан. — Я могу.              Салиха благосклонно кивнула, давая своё разрешение. Хазан на деревянных ногах повернулась к выходу и от досады прикусила язык. В дверях столовой стоял господин Ягыз. Судя по бушующему столпу пламени в его взгляде, он прекрасно слышал что, кому и при каких обстоятельствах вызвалась отнести новенькая горничная.              В отчаянии Хазан склонила голову и, судорожно протиснувшись мимо застывшего в проходе господина, поспешила на кухню за подносом.