Не закрывай глаза

Что видишь, когда закрываешь глаза? Языки пламени и чернеющий над ними дым. Горит всё. Горит бумага. Чернила исчезают на обугливающихся белых листах. Слова теряют смысл. Горит трава и окружающая меня земля. Я её предал, или она меня? Мысли путаются от боли в голове. Горит моё тело. Особенно правая сторона. Спину пожирает огонь, но вырваться не удаётся. Горят мои лёгкие. Мои надежды. Что видишь, когда закрываешь глаза? Пену морских волн. Они несут свежесть и очищение. Я стою босиком на песке, а прозрачная прохладная вода омывает мои почерневшие ступни. Даже у настоящего моря шум волн не был бы настолько реален. На горизонте видна белая точка. Я знаю, что это мой корабль. Но он уплыл без меня. Что видишь, когда закрываешь глаза? Двоих людей. Они смотрят друг на друга, не замечая меня. Девушка в траурном чёрном платье и мой друг в одежде белее облаков. Я не вижу их лиц, не слышу речей, но улавливаю редкие всхлипы. Мой друг оборачивается, на его лице я читаю упрёк и разочарование. Он стоит в чёрном дыму, и его фигура то ли тоже чернеет, то ли становится прозрачной. Девушка закрывает лицо руками и падает на колени. А я ничего не могу сделать. Я сгорел. Ха-ха, а теперь…

***

Антон распахнул глаза. Взгляду открылся потолок собственной комнаты. Со стороны окна доносилось пение птиц, а со стороны двери – привычная суета прислуги. Пахло яблоками, чернилами и пергаментом. Антон бы подумал, что наступило очередное обычное утро, если бы не… Он попытался двинуть рукой и зашипел от боли. Послышались чьи-то вскрики. Рядом с кроватью оказались мать и горничная. Настасья сразу куда-то убежала, а мать опустилась над ним и стала протирать лицо чем-то холодным. Она много чего говорила, но Антон не мог разобрать ни слова, всё сливалось в один сплошной шум. Через, казалось, много часов боль приглушилась, и удалось вернуться в реальность, хоть одышка ещё долго не проходила. Комната шла кругом, простыни казались не хлопковой тканью, а наждачной бумагой, но речи матери стали немного просачиваться в сознание. – Только не волнуйся… только не волнуйся, дорогой… – дрожащим голосом говорила она. В комнату вернулась горничная, приведя за собой доктора. Осмотр прошёл быстро, или Антон просто периодически проваливался в беспамятство. Потом начался очень серьёзный разговор с матерью. Слова уже разбирались неплохо, но были слишком сложными, чтобы пытаться в них вникнуть. Ему что-то влили в рот, и он уснул без сновидений. Проснулся когда за окном уже садилось солнце, а утренняя трель сменилась вечерним шёпотом цикад. Антон сосредоточился на ощущениях. После этого отдыха он чувствовал себя значительно лучше, мыслить стало проще. Кожа почти всей правой стороны тела жглась, нога не двигалась из-за какого-то жёсткого привязанного предмета, но ощущалась. Болезненно. Он осмотрелся. В этот раз рядом стояла Настасья, обеспокоенно глядя на него. Заметив, вопросительный взгляд, она слабо улыбнулась и сказала: – Ваш батюшка сегодня в отъезде, а матушка отправилась с доктором выбирать вам лекарства. Она скоро будет. Если что-то нужно, я, или кто-то другой из обслуги, вам помогут. – Умм… – ответил Антон. Что-то в уголке сознания заныло, что спросить он хотел не про это, но в цельную мысль неясные ощущения упорно не собирались. Настасья помолчала, а затем стала какой-то беспокойной. Переминалась с ноги на ногу, не могла ни на чём остановить взгляд. Наблюдая за ней, Антон начал замечать хаотичные проблески и у себя в голове. Вообще-то он хотел покинуть этот дом… – Ещё кое-что… – наконец, собралась и на выдохе произнесла Настасья. – Госпожа мне не велела вам говорить, но я не могу так поступить. Надеюсь, и вы и она меня когда-нибудь простите, – она подошла к письменному столу и вернувшись к постели, протянула конверт. – Это от вашего друга, – уточнила она, хотя буквы и так удивительно быстро сложились в знакомое имя. – Кивните, и я вам распечатаю. Антон кивнул в ответ. – А когда… – сначала голос звучал, будто и не свой. – Когда пришло? – Две недели назад, – ответила горничная, протягивая распечатанный лист. Левая рука была достаточно послушна, чтобы его принять. Осталось только унять в ней дрожь, но… Две… Недели?! Какие недели? Должно быть, он ослышался. Настасья вздохнула. Наверное, по лицу поняла всё его замешательство. – Вы провели в беспамятстве почти три недели, – добавила она. Антон всё ещё пытался переварить эту мысль, когда поднёс письмо к глазам. И сразу погрузился в чтение. Мой добрый друг, Я был в бесконечном ужасе, когда до меня долетела весточка о том, что с тобой произошло. Похоже, это была худшая новость в моей жизни. Если бы все мои пути назад не были отрезаны, я бы вернулся, наплевав на всё. Прости, но я – не ты. Потому просто молю небо о твоём здоровье. У меня всё неплохо. К знойной погоде ещё надо привыкнуть, но я справлюсь. Здесь много красивых растений, люди одеты совсем как на картинках в книгах, и у них безмерно странные обычаи. Тебе бы понравилось. Жаль, что я не могу наблюдать за всем этим роскошеством, сколько захочу. Я тут не для этого. Кормят так себе, мне не нравится. Но в наших инженерных палатках ещё не так плохо. Однажды я видел, что подают рядовым солдатам. Как-нибудь в другой раз расскажу, тебе нужен аппетит. Много переезжаем с места на место. Это тяжело, правда. Очень выматывает. Но ты бы и не заметил. Я занимаюсь действительно интересным делом. Печально, но получить от него удовольствие удаётся лишь когда забываешь о цели конструкции. Как же хорошо, что ты не отправился со мной… Я так этому рад, что иногда наворачиваются слёзы. У меня есть к тебе странная просьба. Прости за грубость и нахальство, видят небеса, я понимаю, как это скверно с моей стороны. Но сложившиеся обстоятельства не оставляют мне выбора. На самом деле теперь мне непонятно, почему я не спросил об этом раньше… Так к делу же: не хотел бы ты жениться на Оленьке? Я знаю, что вы вполне неплохо ладите, и никогда не противились обществу друг друга. И знаю, что отец никогда не смел и мечтать о такой партии, он будет невероятно счастлив отказаться от любого другого предложения. Наша семья не бедна. Хоть и не ровня твоей, никто не назвал бы такой брак чем-то из ряда вон. Мне страшно за неё, правда страшно. Но если ты сочтёшь моё предложение неприемлемым, я пойму. Я пойму, даже если ты не просто ответишь отказом, но и если не ответишь ничего вообще. Если хочешь, можешь просто вырвать, сжечь эту часть письма и притвориться, будто её никогда не было. Я пойму. Не могу знать, когда ты придёшь в себя, поэтому просто буду писать тебе каждые день-два, не дожидаясь ответа. Когда сможешь вывести хоть одну букву своей рукой, очень прошу, сделай это для меня. Такому письму не будет цены. Не желаю ничего так сильно, как узнать, что ты поправляешься, твой обеспокоенный друг. август, 1854 г. Антон читал очень долго. Сложно было не только складывать в уме буквы в слова, а слова в предложения. Гораздо сложнее было с каждой строчкой осознавать, что именно произошло. И что у Антона не получилось ничего. Он представлял себе Олежу, ждущего в условленном месте, возле липовой дороги. Ждущего наверняка до самого последнего момента. Потом воображаемый образ грустно вздыхал, что-то бормоча про то, что так будет даже лучше и нечего втягивать в свои беды близких. Лошадь медленно стучала копытами, пока хозяин долго не переставал оглядываться назад до той поры, пока это не потеряло смысл. Каждая новая мысль давила на грудную клетку, отзывалась болью в позвоночнике, потом по всему и без того гудящему телу. Если это очередной сон, то наихудший. Последние строки были написаны неаккуратно, некоторые слова частично прятались за чёрнильными пятнами, помарки исправлялись на ходу, а сам лист был сложен небрежно. Словно в спешке. Дочитав, Антон устало накрыл лицо бумагой и глубоко вздохнул, чтобы прояснить голову. От письма пахло чем-то горелым, или это сновидения не успели выветриться из головы. – А где… – спросил он через несколько минут, стянув лист на перевязанную ключицу. – Где остальные письма? Настасья вздрогнула. – Вам было только одно письмо, – тихо ответила она. – Не может быть, – с трудом проговорил Антон. Ком в горле и не думал исчезать. – Он же сказал… сказал, что будет писать каждые пару дней… А прошли недели. Поищи, проверь... Наверное, среди отцовских затерялись, или… – Нет, – ещё тише остановила его горничная. Она была так бледна, что на неё стало страшно смотреть. Настасья нервно дёргала руками, а её взгляд стал просто неуловимым. – Нет, писем больше не было. Было ещё только одно сообщение, но не для вас, а для господина и госпожи Д. Совсем… – из её глаз вдруг потекли слёзы, а Антон открыл рот, чтобы приказать ей замолчать, но не смог издать ни звука. – Совсем короткое. И в нём… Резкий порыв ветра распахнул окно, и тяжёлые атласные шторы хищно ворвались в комнату. Невероятной красоты хрустальная статуэтка слетела с полки и разбилась. С чистым, прекрасным звоном, который отдавался в голове ещё многие часы и дни. Он всё ещё стоял в ушах, когда пришла мать, с криком прогнала служанку, а потом без умолку пыталась заговорить Антона чем угодно, иногда снова протирая ему лицо. До сознания Антона дошла только часть про несчастье по-соседству: у барона случился пожар, теперь он разорён, а все крепостные разбежались. Кажется, мать решила, что Антон в ту ночь бросился его выручать. Ха-ха, как нелепо… КАК ЖЕ ВСЁ НЕЛЕПО. Свадьбу назначили в тот же день, когда Антон впервые смог стать на ноги. Можешь закрыть глаза и больше ничего не бояться.