Не закрывай глаза

Между ними ничего не изменилось. Только появились запретные темы, из-за которых могло резко повиснуть гробовое молчание. Антон больше не пытался переубеждать – по крайней мере сейчас это может только навредить, – он решил действовать. Он самостоятельно написал сразу несколько новых статей, в более резких выражениях, чем раньше, раскритиковав подход правительства к сложившемуся на юге положению. После этого перешёл к общению с конкретными людьми. Первым делом списался со знакомым из училища, спросил про подробности и узнал о том, какая это большая честь, и что у Олежи теперь появились завистники. Но прочитав повторно и внимательнее, он уловил ещё один посыл: Олежа был под подозрением и даже когда-то упоминал, что лучше бы ему исчезнуть из учебного заведения, чем позволить попытки копаться в его жизни. Это уточнение сначала ввело Антона в недоумение, а в следующую секунду словно обдало ледяной водой. Когда он спросил у Олежи напрямую, тот не молча отвернулся, как ожидалось, а только устало спросил, почему это должно иметь значение. Причиной больше, причиной меньше – не всё ли равно? Решение-то одно. И этот вымученный ответ заставил Антона беспомощно разжать кулаки. А он ведь уже заготовил гневную тираду о том, как смертельно оскорблён и что в защите не нуждается. Потом Антон решил попробовать поговорить с господином Д. Первый раз тот принял его очень радушно, как дорогого и желанного гостя. Но когда понял причину визита, стал заметно более сдержанным в выражении симпатии. Господин Д. начал отгораживаться общими фразами, перескакивать с темы на тему, затем вообще закрылся, притворившись очень занятым какими-то своими торговыми бумагами. Тогда Антон, который всегда удивлялся непохожести между отцом и сыном, впервые уловил между ними что-то общее. Вторая встреча была похожей, только короче. В третий раз господин Д. уже не скрывал своего раздражения. – Впервые в жизни я горжусь сыном, почему мне ему препятствовать?! – господин Д перечеркнул пером какие-то записи, а потом просто взял документ, смял и кинул в камин. – А если так волнуетесь, то почему бы и вам не отправиться с вместе ним? И своему отцу радость, наконец, принесёте. Последние слова он произнёс тише, чем остальное, и Антон понял, что эта мысль возникла не на пустом месте. Тогда он извинился и сказал, что сегодня пришёл по другому поводу – увидеться с Оленькой – и спросил, можно ли пригласить её. Только тогда он осознал, что нужно было поговорить с ней раньше. Возможно, с единственным человеком, который сейчас бы его полностью понял. Однако выяснилось, что Оленька сильно захворала и больше недели никого принимать не может. Но один мальчишка из прислуги за несколько монет выдал другую версию событий, в которой Оленька устроила страшный переполох, в слезах крича на всю семью, что ей уже всё равно, выйти ли за деспота или на всю жизнь остаться в девках. Чего она хотела добиться, мальчишка так и не разобрал, но после этого господин Д. запер её в комнате и до сих пор не позволял выходить. Олежу Оленька в комнату не пускает, а когда он приходит, стучит и молит о разговоре, девушка швыряет что-нибудь в дверь. Покидая имение, Антон заметил в окне госпожу Д. Она сидела за столом и нарезала яблоки дольками. Долек набралась целая тарелка с горкой. Женщина выглядела, на десяток лет старше, чем Антон запомнил её в последний раз. Выпад господина Д. по поводу радости отца сильно задел Антона, но он подумал использовать своё негодование для дела. Если что и было способно выбить отца из колеи, так это семейные неурядицы. Мать всегда мастерски этим пользовалась, хоть и не всегда во благо. По крайней мере, по мнению Антона. – И почему я должен вмешаться? – лениво спросил отец. Антону в последнее время начало казаться, что тот его избегает, так что пришлось ловить господина З. прямо в рабочем кабинете. – Кроме того, что доставлю неудовольствие своему важному партнёру, так ещё и перспективному юноше карьеру испорчу. – А сыновья просьба когда-нибудь считалась хоть сколько-нибудь веской причиной? – вопросом на вопрос ответил Антон. Он намеренно не присел, нависнув над бюро с рабочими бумагами, потому что знал, что отца это раздражает. В холодном споре ему было ни за что не победить. И действительно, отец отложил перо, перестав делать вид, что разговор для него лишь побочное действие. – Других сыновей у вас, кажется, нет, батюшка. – Я должен рассматривать это как попытку угрозы? – спросил отец, и уже сам этот вопрос говорил о том, что он задет. – Надо понимать, что я обеспечиваю сына всем необходимым, терплю непослушание и даже скандальные поступки, списывая всё на юные годы, – отец медленно стал подниматься со стула, опершись кулаками о столешницу, – и остаюсь виновным в том, что не потакаю очередному капризу? Антон молчал, внезапно ошеломлённый тем, что его просьбу назвали ребяческим капризом. Когда у него возникали капризы, он справлялся самостоятельно. Потом всё же расслышал щелчки отмеряющих время настольных часов. – Кроме как на меня, вам больше не на кого положиться, отец, – он говорил спокойно, но ладони его порывались хрустеть костяшками, а разум судорожно выискивал способ уколоть как можно больнее. – Всё, чего вы добились пойдёт прахом. Думаете я не понимаю, почему несмотря на все детские просьбы, я так и не стал никому старшим братом? А вы… Вы были не в состоянии на это повлиять, потому что слишком сильно боялись потерять единственного человека, который был привязан к вам… лично. – Он осознавал, что его слова не до конца справедливы, но уже не мог остановиться. – Хоть это уже и в прошлом! Ведь матушка давно не… – Заткнись! – прорычал отец. – Заткнись, или, я клянусь, ты пожалеешь! – он указал на Антона пальцем. Его воротник помялся, шейный платок выбился из жилета, волосы едва не встали дыбом, и Антону вдруг стало чуточку стыдно за свои слова. – Раз уж ты вспомнил себя ребёнком, то и я кое-что помню, неблагодарный выкормыш! Сколько в тебя было вложено! Все! Все говорили мне, что ты безнадёжен, но я… – голос отца становился всё громче и грозился вырасти до крика. – Я слишком тебя любил! Мать слишком тебя любила! И лишь наши бесконечные попытки, талант того беглеца да чувство соперничества сделали из тебя человека! Ты же был необучаем! Антон сделал шаг назад от стола. – И что потом?.. Если бы делал, как я говорил, – отец уже не стеснялся того, что их разговор, должно быть, слышно далеко не только в закрытом кабинете, – если бы шёл по моим стопам, то уже имел бы достаточно влияния, и смог бы всё изменить!.. – отец глубоко втянул в себя воздух и продолжил значительно тише: – а нет, так пусть будет тебе урок. Разговор был окончен. Антон покинул кабинет и, выйдя за дверь в гостинную, обнаружил там Олежу и Настасью, которая, видимо, и привела сюда гостя. Глаза Олежи были распахнуты шире обычного, он почти не моргал, а руками держался за стоявшее рядом кресло. Настасья закрыла ладонями рот, потом выкрикнула извинения и, спотыкаясь о попадающиеся предметы, спешно покинула гостиную. Неопределённое время они молча стояли, глядя друг на друга. Потом в ушах Антона прозвучал его же детский вопрос к Олеже: – Знаешь, зачем тебя сюда привезли? – Ты же был необучаем, – устало подсказал голос отца. Много лет назад учитель настоял на идее, что уроки начнут проходить значительно лучше в компании другого ребёнка. Так оно и вышло. Потом реальность вернулась, а взрослый Олежа тихо вздохнул и произнёс: – Не смог бы… Его отъезд был назначен на завтра. – Знаю, – на выдохе ответил Антон. Он грузно прислонился спиной к двери.

***

Последние статьи Дипломатора были восприняты холодно. Многие даже посчитали, что их писал самозванец, настолько артикулы оказались сумбурными и лишёнными качественной фактуры, к которой успели привыкнуть читатели. Как выяснилось позже, эти записи сердечно отозвались только у одной категории людей: тех, кто недавно потерял близкого человека. Возможно, впервые над словами Антона кто-то пролил слёзы. Только это ничем не помогло. Вернувшись вечером в комнату, Антон обнаружил свой комод слегка отодвинутым от стены. Такое нередко бывало – вероятно, пока его не было, тут проводилась уборка. Но в этот раз Антона одолел порыв ностальгии, и он ещё дальше продвинул мебель, улыбнувшись тому, как легко это далось теперь в сравнении с детскими годами. А вот пролезть в тайный проём оказалось куда труднее, чем тогда. Внутри было ещё более пыльно, чем в воспоминаниях. Антон поставил на пол подсвечник и осмотрелся. Старая простыня так и лежала на полу, собрав на себе обрывки бумаги и пару карандашей. Среди них Антон заметил маленькие веточки засохшей белой сирени – наверное провалились в щель несколько лет назад. Снизу раздался удар и скрежет, будто на пол уронили какой-то прибор. Часы, наверное. Антон вздрогнул, но потом вспомнил, что иногда мог слышать отсюда, что происходило в отцовском кабинете. Правда, чаще всего звуков оттуда никаких не доносилось. Теперь же за ударом послышалось несколько малоразборчивых проклятий. Антон был не в настроении для сочувствия. Он вернулся к своим воспоминаниям и присел возле небольшой стопки бумаги. Оттуда выглядывал уголочек с детским рисунком. Антон вынул его на свет и разглядел выцвевший корабль Олежи. Какого цвета там все-таки был флаг? Может, маковых лепестков? Символа окрыляющих грёз, достижимых и невозможных. Рисунок и сегодня смотрелся впечатляюще тщательным и аккуратным. Наверное, из Олежи выйдет действительно хороший инженер. Чтобы создать из банальных вещей что-то ценное, надо очень постараться. Мальчишеский голос звучал в ушах так ясно, будто это место в буквальном смысле хранило в себе прошлое. У меня нехорошее предчувствие… Оленька до ужаса часто оказывалась права. Вся моя жизнь – чей-то план. Если жизнь была планом, то Антон, его успешно проваливал. Снизу послышался удар кулака по столешнице и тихие бормотания. – Да как ты смел? Как посмел… – какие-то слова всё же удавалось разобрать среди… всхлипов? – Единственный человек! Единственный… единственный… Антон отложил рисунок, и под тем обнаружилась чёрная мятая ткань. Антон расправил её пальцами и поднёс к глазам. Он поднялся на ноги, сжимая в одной руке подсвечник, а в другой – свою глазную повязку. Антон понял, что много лет назад совершил катастрофическую ошибку.

***

Они договорились встретиться до рассвета. Антон не оставил ничего, ни письма, ни даже маленькой записки. Если появится желание, напишет откуда-нибудь позже. Он оседлал Гулливера, едва выведя из стойла, и направил к выходу из конюшни. Чёрная гладкая шерсть таинственно переливалась в слабом мерцающем свете керосиновой лампы, которую аккуратно держал перед собой Антон. Ещё находясь внутри, через небольшие оконца он увидел ясное зарево. Только сияло оно не с востока, а с севера. Антон, усмехаясь, думал о том, как расскажет об огненном видении Олеже при встрече. Раз обе известные ему Олежины причины устранены, то можно ехать куда угодно, ведь так? Оленька спасена, Антон тоже скоро будет в безопасности. Какая всё-таки глупость отправляться на фронт, из-за того, что не удалось стать реформатором. Антон ещё в детстве знал, что нужно делать. И зачем только было сворачивать? Они просто отправятся к морю посмотреть на корабли, а там видно будет. Они выехали во двор, и Гулливер заметно занервничал. Очень слабо, но тут были слышны трески и вскрики, раздающиеся с севера. Конечно, ведь лошади паникуют при виде огня. Антон ладонью легонько постукивал коня по мощной шее, чтобы успокоить. Вторую руку он вытянул, чтобы повесить затухающую лампу на крюк у ворот, когда вдали что-то с ударом обрушилось, а Гулливер сделал резкий рывок вперёд. Огонёк пролетел мимо крюка, и стеклянная оболочка мгновенно разлетелась на мелкие осколки, выплеснув горючее на землю. Его оставалось совсем немного, потому и пламя вспыхнуло слабое. Но этого было достаточно, чтобы и без того напуганный Гулливер начал брыкаться, не понимая, податься ему вперёд или назад. Антон крепко ухватился за вожжи и пришпорил коня, но тот впервые в жизни повёл себя неожиданно для хозяина: в один миг громко заржал и поднялся на дыбы. Антон умел себя вести, он отпустил повод и наклонился к шее. Но подошва правого сапога застряла в стремени, и одного незавершённого движения хватило, чтобы Антон потерял равновесие, завалившись на бок. Он отчаянно тянул ладони, пытаясь ухватиться за гриву, пока стремительно стекал со спины Гулливера. Потом затылок ударился о землю, а нога так и не высвободилась. Конь опустился, сделал несколько прыжков вперёд и остановился, возможно, сжалившись над волочащимся по земле хозяином. Последним, что запомнил Антон, был удушающий запах гари.