Искупление

      Он почувствовал приход зимы задолго до того, как выпал первый снег. Она жила в нём — в неутомимом чувстве вины, в сожалениях, в долгих ночах, когда не спалось из-за мрачных воспоминаний и мыслей.       Боль уже не казалась такой сильной, она не кричала, но глубоко сидела внутри, разъедая его, как вода, медленно проникающая в камень. Питер думал, что научится с этим жить. Научится просто не чувствовать, не обращать внимания, но всё оказалось сложнее. Время стало для него худшим врагом: с каждым днём мысли становились всё туманнее, а ответов на вопросы по прежнему не было.       Он думал, что с возвращением памяти жизнь обретёт чёткие ориентиры, и он сможет следовать им, не тычась носом, будто новорожденный волчонок. На деле же стало только хуже — он потерял причины жить. И если бы не Линда, не её встревоженный взгляд, каждый раз как он попадал в поле её зрения, он бы разрешил проблемы разом. Но Питер не мог так с ней поступить. Не после того, как сам потерял Литу и Дестини.       Дни тянулись медленно, и ничто не приносило облегчения. Ожидание полнолуния повисло над всей деревней, и хотя никто не говорил об этом вслух, Питер чувствовал, как его оценивают и даже немного боятся. Он и не пытался никого расположить к себе, не искал компании. Он был нужен здесь для одной единственной цели, и все это прекрасно понимали.       Засыпая почти под утро, через несколько часов он просыпался от холода. Даже если печь в доме ещё не успевала остыть, он всё равно дрожал, как будто стылость шла у него изнутри. Ел Питер через силу, поддаваясь на уговоры Линды. Помогал, как мог, по хозяйству: чинил машины, колол и складывал в поленницу дрова, лишь бы не оставаться наедине с мыслями. Но те всё равно находили его.       Теперь у него было целых два прошлых: Роман — друг и предатель, и Роман — друг и любовник. Эти два образа боролись за внимание Питера: один пытался заставить его ненавидеть, другой вопрошал о прощении. Убийство Дестини казалось самым ужасным поступком Годфри. Питер даже не брал во внимание свою собственную смерть — ведь он сам тогда нашёл Романа, чтобы убить, тот всего лишь оборонялся. Был ли у Романа выбор? Возможно был. Они могли бы тогда поговорить. Но послушал бы Питер? Он был ослеплён гневом и болью. Что бы изменилось, если бы они просто поговорили? Возможно ничего, а может и всё. Но всё, что Питер помнил: в тот момент ему не нужны были ни объяснения, ни оправдания. Он пришёл, чтобы отомстить, и ничто не могло его остановить. Теперь же всё виделось иначе, и это не давало покоя. Тогда они оба могли поступить по-другому.       Питер провёл рукой по лицу, будто пытаясь вырвать себя из потока предположений. Он чувствовал, как где-то внутри просыпается волк, откликаясь на его смятение. Полнолуние близилось, и совсем скоро он сделает то, что все цыгане от него ждали. А что потом?       В голове крутились вовсе не мысли об Инес, не страх перед ритуалом. Перед внутренним взором то и дело вставали полные боли зелёные глаза Романа. Он сожалел. Вот почему вёл себя всегда так странно — закрывался от Питера, боялся сблизиться. Врал про шрамы и отталкивал, когда Питер слишком близко подбирался к правде.       — Ты громко думаешь, — произнесла в один из дней Инес.       Самира и Линда убирали со стола после ужина, пока Питер помогал Инес вернуться в её комнату.       — Что тебя гложет?       — Боюсь, здесь вы мне не поможете, — ответил ей Питер, придерживая женщину, чтобы она смогла сесть на кровать.       — Ты так уверен? — усмехнулась Инес, её разные глаза внимательно изучали его лицо, словно выискивая ответы, которые сам он не мог найти.       — Это…личное.       — В этом мире всё личное, — заметила Инес, чуть закашлявшись. — Но судьба не спрашивает, готов ли ты. Она просто идёт своим путём.       Питер опустился в кресло стоящее возле кровати.       — Я не верю в судьбу.       — Ну конечно. — Приступ кашля усилился, но Инес жестом остановила Питера, подорвавшегося было подать ей кружку с отваром.        — Почему ты здесь? — спросила она устало через некоторое время. — Почему ты помнишь? Почему всё время возвращаешься мыслями туда, где, как тебе кажется, тебя уже не должно быть?       Питер взглянул на неё — неужели у него и правда всё написано на лице?       — Судьба неизбежна, мальчик. Ты можешь бежать от неё, пытаться изменить её, но в конце концов всё, что тебе предначертано, найдёт тебя.       Питер стиснул зубы, чувствуя, как эти слова попадают прямо в цель.       — Я не могу его забыть, — вдруг вырвалось у него.       Инес склонила голову набок.       — «Его»?       Питер на мгновение прикрыл глаза.       — Романа.       Произнести его имя вслух оказалось трудно, но вместе с тем Питеру как-будто стало легче на душе от признания.       — Я не могу его забыть, потому что… потому что не знаю, как простить. И не уверен, нужно ли.       — Ты ведь уже знаешь ответ, но не хочешь его принимать.       Питер хотел возразить, но Инес продолжила:       — Ты помнишь, что я сказала вам в нашу первую встречу в Хемлок Гроув?       Питер помнил, хотя и не придавал особого значения этим словам ни тогда, ни сейчас.       — Вы сказали, что мы с Романом… родственные души.       — Так и есть. — кивнула Инес. — Ещё я сказала, что вы притягиваетесь друг к другу, как разные стороны магнита. Каким бы вы путём ни пошли, каким бы решениям ни следовали, вы всё равно найдете дорогу друг к другу.       Питер стиснул зубы, ему нечего было на это ответить.       — Это не проклятие, мальчик, — усмехнулась Инес. — И не благословение. Это просто то, что есть.       — Но если всё предопределено, если мы действительно связаны, почему всё так сложно?       Инес грустно улыбнулась.       — А ты думал, что родственные души — это легко? Нет, Питер. Это не о том, чтобы просто быть вместе. Это о том, чтобы менять друг друга, бросать вызов, разбивать сердца и собирать их заново. Не все справляются. Не все могут принять.       Питер почувствовал, как внутри всё сжалось.       — Я не знаю, смогу ли.       — Тогда задай себе один вопрос, — голос Инес стал мягким, почти шёпотом. — Ты правда хочешь его отпустить?       Ответ сорвался с губ быстрее, чем Питер успел подумать.       — Нет.       Инес кивнула, словно ожидая именно этого.       — Тогда судьба уже всё решила. Тебе осталось только принять.

***

      Луна застыла в небе тяжёлым серебряным щитом, заливая снег холодным светом. Питер чувствовал её зов, слышал как она шепчет его второе имя. В полнолуние так было всегда, но только сегодня этот зов манил его сильнее прежнего.       Он стоял на границе леса в тени деревьев, которые скрывали его от чужого внимания. Тёмный мех сливался с ночным мраком, и только ярко-желтые глаза могли выдать его присутствие. Однако, поляна была достаточно далеко, чтобы кто-то заметил застывшего в нерешительности волка.       Он чуял дым от костра, запах хвои и свежего снега, слышал, как бьются в волнении и нетерпении несколько десятков сердец. Все ждали только его, но он медлил. В волчьем облике мысли были тише, инстинкты — острее. Это казалось спасением после тех долгих дней, что он провёл, мучаясь сомнениями. И всё же, так долго продолжаться не могло, отступать уже поздно — у него было обязательство, и он должен его исполнить.       Он медленно вышел из своего укрытия, позволяя лапам тонуть в снегу. Кто-то на поляне заметил его и сообщил остальным. Волна шёпота прошла по собравшимся, но быстро затихла, оставив после себя лишь треск пламени и тяжёлое ожидание. Все взгляды обратились к нему. Питер видел, как люди расступаются, освобождая место возле костра. Там, кутаясь в длинную шубу, стояла Инес. Она не дрожала, но Питер чувствовал её страх — едва уловимый, тщательно скрытый, но всё же присутствующий. Он сделал ещё несколько шагов, приблизившись настолько, чтобы видеть, как огонь отражается в глазах женщины. Она встретила его взгляд, и в этот момент всё вокруг — шум ветра, треск дров, даже тихий ропот людей — стало неважным.       Женщина смотрела на него с восхищением и тихой радостью. Она едва держалась на ногах, но намеренно не позволила никому из родных помогать. Сделав шаг навстречу, она медленно протянула руку. Её подрагивающие от болезни пальцы коснулись его холки, ладонь погрузилась в густую шерсть. Питер не стал противиться, прикосновение было мягким, почти благоговейным.       Он опустил голову и вдавил правую лапу в сырую землю, на которой из-за костра растаял снег. Оставленный след был нечетким, но он надеялся, что его достаточно для обращения. Он знал о деталях только со слов Кристины Вендалл, той единственной из людей, кто прошёл через обращение. Но последствия её перехода были страшными. С самого начала Кристиной движело лишь любопытство, а затем, почувствовав свою силу, она обратила её против обидчиков и тех, кто просто был ей неприятен. Кристина не слышала своё второе имя, обращалась в плохую луну, и её волк был безумен. Она стала чудовищем, убийцей, порождением ненависти, неспособным контролировать свои инстинкты. Питер пообещал Инес, что сам убьет её, если она станет такой же.       Он смотрел, как Самира заполнила след чистой водой, а Инес, с трудом опустившись на колени, наклонилась и сделала несколько глотков. После она подняла взгляд на Питера — в её глазах не было ни тени сомнения.       — Спасибо, — произнесла она.       Питер медлил лишь мгновение, а затем поднял морду к небу и завыл.       Вой пронзил ночь, сотряс воздух, проник в сердце каждого, кто стоял у костра. Кто-то задержал дыхание, кто-то невольно сжал кулаки. Но Питер уже не видел их лиц. Он выполнил обещание. Больше его ничего не держало. Рывком сорвавшись с места, он исчез в темноте леса, туда куда его звала луна.

***

      Автобус замедлился, плавно подъехав к платформе автовокзала. За окнами мелькнули улицы, залитые палящим июньским солнцем, на смену им возникли бетонные стены и ряды автобусов, выстроившихся в ожидании новых рейсов. Пассажиры в салоне оживлённо зашевелились: кто-то поднялся, потянулся, наспех собирая вещи, но Питер не торопился. Он пропустил всех вперёд, оставаясь на месте, пока водитель не заглушил мотор.        Из-за открытых дверей в салон проник зной — тяжёлый, давящий, пропитанный запахами нагретого асфальта, выхлопных газов и еды из уличных палаток. Взгляд Руманчека лениво скользнул по бывшим попутчикам, и задержался чуть дольше на девушке, что напомнила ему Литу. Тем же знакомым отрывистым движением она убрала волосы за ухо, прежде чем помахать кому-то в толпе, а потом мгновенно затеряться в ней.       Автобус, наконец, опустел, и Питер поднялся с кресла. Достав с полки небольшую дорожную сумку, он закинул её на плечо, и направился к выходу. Горячий воздух накрыл его плотной волной. Гул города нарастал, словно живое существо, не обращавшее на Питера никакого внимания. Чикаго был чужим, незнакомым, слишком большим.       Вытащив из кармана джинсов сложенный вдвое листок, Питер пробежался по нему глазами. Написанный адрес уже должен был отпечататься на коре его головного мозга, но он всё же сверился с записью, чтобы внести данные в приложение на телефоне. Вся надежда была на современные технологии, ну и на прохожих, у которых возможно придётся уточнять дорогу.       Маршрут выстроился быстро, приложение посоветовало взять такси, но Питер не хотел снова запирать себя в консервной банке, и решил, что вполне доберётся до места пешком. Правда уже через несколько минут идея перестала казаться такой уж хорошей — несмотря на пять часов вечера, жара и не думала спадать, и одежда неприятно липла к телу.       Чикаго казался бесконечным. Незнакомые здания, толпы людей, машины, шум — всё сбивало с толку, напоминая, что он здесь чужак. Впрочем, где то место на Земле, где он сможет почувствовать себя как дома?       Питер глубоко вдохнул, заставляя себя двигаться вперёд — до нужного места оставалось несколько кварталов. Жара и волнение делали его ноги ватными. Где-то впереди, среди этих улиц, находилось то, ради чего он приехал. И внутренности скручивались узлом от осознания, что всё может пройти не так, как он надеялся.       Наконец добравшись до нужного адреса, он в последний раз сверился с картой и поднял голову, осматриваясь. Многоквартирный дом, у которого он оказался, выделялся среди остальных — высокий, с чуть потемневшим от времени фасадом, широкими окнами и узкими балконами. Питер сжал в руке лямку сумки, ощущая, как внутри разливается тягучее напряжение.       Искать в списке жильцов нужное имя, чтобы нажать на звонок, даже не понадобилось — дверь подъезда открылась, выпуская на улицу пожилую пару, и Питер, воспользовавшись возможностью, проскользнул внутрь. Лестничный пролёт встретил его чистотой и обилием зеленых растений в горшках самых разнообразных форм. Где-то гудел лифт, но ноги сами направились к лестнице. Шаги отдавались глухим эхом, пока Питер поднимался, преодолевая ступеньку за ступенькой, как будто на вершине его ждал не человек, а что-то неизбежное.       Остановившись перед дверью нужной квартиры, он провёл ладонью по лицу и шумно выдохнул. Сердце отбивало глухой ритм где-то в горле. Не давая себе шанса передумать, Он поднял руку и постучал.       Тишина.       Прошло несколько секунд, прежде чем за дверью раздались шаги. Замок щёлкнул, и дверь распахнулась.       Роман застыл на пороге.       Легкая графитовая футболка не скрывала шрамов на шее — это первое, что привлекло внимание.       Лицо ничего не выражало — ни удивления, ни радости, ни злости. Лишь глаза выдавали его: тёмные, расширенные, как будто он не был готов к тому, что увидел.       — Питер? — Голос оказался ниже, чем помнил Руманчек, чуть охрипший, будто Роман давно не говорил вслух.       Питер облизнул пересохшие вдруг губы.       — Привет.       Роман не ответил. Его пальцы всё ещё сжимали дверную ручку, но он не отстранился, не закрыл дверь. Напротив, в глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, прежде чем он медленно отошёл в сторону, впуская гостя внутрь.       — Заходи.       Пару секунд Питер наблюдал, как напряженная спина Романа скрывается в глубине квартиры, сам же он остался стоять в прихожей, не зная, что делать дальше. Возвращаться в жару, в гул улиц казалось ещё более глупой идеей, чем то, что он вообще сюда приехал.       Закрыв за собой дверь, он почувствовал, как тишина внутри давит сильнее, чем любой городской шум, а стук собственного сердца отдается в висках, словно барабанный бой, заглушая все мысли. Питер скинул на пол сумку и вновь провёл ладонью по лицу, пытаясь собраться, но напряжение не отпускало. В воздухе всё ещё витал слабый запах Романа — знакомый, тёплый, вызывающий странную смесь тревоги и облегчения. Питер сделал пару неуверенных шагов вперёд, осматриваясь, словно надеясь найти в этом пространстве ответы на все свои вопросы.       Квартира была просторной, но казалась пустой, словно Роман так и не удосужился по-настоящему в ней обжиться. Минимум мебели, никаких личных вещей на виду. Чисто, но слишком стерильно для того, кто когда-то жил в особняке, пропитанном семейной историей.       Где-то в глубине послышался звук открывающегося холодильника, а потом тихий звон бутылок. Через мгновение Роман появился в дверном проёме, держа в руке две бутылки пива. Он молча посмотрел на Питера, будто всё ещё пытался понять, настоящий он или плод его воображения.       — Так ты собираешься просто стоять тут, как потерявшийся щенок? — наконец усмехнулся он чуть натянуто и протянул Питеру одну из бутылок.       Питер фыркнул, но даже не попытался огрызнуться. Он действительно чувствовал себя потерянным. Забирая пиво он с наслаждением отметил, какое оно холодное, но оттого случайное прикосновение к тёплым пальцам Годфри казалось ошеломляющим.       Роман же на это никак не отреагировал, лишь махнул рукой в сторону гостиной, приглашая Питера пройти.       Гостиная тоже оказалась немаленькой, с высокими окнами, пропускающими мягкий свет улицы. Минималистичная обстановка, светлая мебель, книги, хаотично разбросанные на журнальном столике. Всё выглядело так… по-романовски. И в то же время иначе.       Питер сделал глоток пива, стараясь не выдать, насколько пересохло у него в горле. Воздух в квартире был легче, чем на улице, но сказать, что дышалось свободно, он не мог.       Они так и застыли по среди комнаты, стоя на против друг друга и держа дистанцию. Роман смотрел на Питера выжидающе, но все связные мысли Руманчека видимо расплавило солнце. Роман усмехнулся каким-то своим мыслям и, склонив голову набок, всё же прервал эту тягостную тишину:       — Как ты вообще оказался в Чикаго?       Питер провёл ладонью по затылку. Они спокойно разговаривают — это уже хорошо.       — Твой адрес дал мне Сантьяго, — признался он, опуская взгляд на бутылку в руках.       — Сантьяго, значит… — протянул Роман, и в голосе послышалось раздражение.       Питер кивнул, немного удивлённый его реакцией. Роман скрестил руки на груди — такой знакомый до боли жест. Напряжение витало в воздухе, и игнорировать его становилось всё сложнее.       — Я удивился, узнав, что ты переехал.       — Давно собирался, — повёл Роман плечами, но глаз от Питера не отвёл.       — А Надя? — поинтересовался тот.       — Она в саду. Социализация и всё такое. Почему ты здесь, Питер? — выпалил Роман на одном дыхании.       Вот оно! Этот вопрос должен был прозвучать. Питер боялся его и ждал одновременно.       Роман больше не строил из себя радушного хозяина. Питер слышал, как глубоко и шумно тот задышал. Всё их притворство и попытка сделать вид, что они просто давно не видящие друг друга приятели с треском провалилась.       Между бровей Романа возникла небольшая морщинка, лицо казалось напряженным, впрочем как и весь он сам. Скорее всего он не знал, чего ждать от Питера.       — Слушай, Руманчек, я не экстрасенс, так что, если у тебя есть что сказать, выкладывай, — он поставил свою бутылку на журнальный столик в центре комнаты, тем самым ещё больше отдалившись от Питера.       Руманчек, словно машинально, сделал тоже самое, застыв рядом с Романом, не позволяя им обоим сбежать.       — Поездка в Румынию не прошла зря. Я вспомнил…всё.       Кадык Романа нервно дёрнулся, пальцы обеих рук сжались в кулак. Ладонь Питера слегка заколола от желания прикоснуться к парню и снять это чертово напряжение.       Тишина ещё более тяжёлая и вязкая снова повисла между ними.       Роман смотрел на Питера долго, пристально, будто пытался увидеть что-то за его словами. Дыхание было всё таким же тяжелым, а в глазах плескалась боль. Питер заметил, как Роман на секунду дëрнул носом, а затем его глаза влажно заблестели. Он и сам почувствовал, как неприятно закололо в переносице.       — И ты приехал сюда, чтобы что? — зло выплюнул Годфри, с вызовом делая шаг на встречу. — Чего ты хочешь?       На странность самые важные слова дались Питеру легко:       — Тебя.       Роман застыл. Во взгляде уже не было злости — только усталое недоверие, смешанное с чем-то ещё, чем-то, что Питер боялся назвать надеждой.       — Меня? — повторил он медленно, словно пробуя это слово на вкус.       Питер кивнул. Внутри всё горело, но не от летней жары, а от того, что он наконец сказал это вслух.       — Я знаю, что легко не будет, не после всего дерьма, что с нами было, — признался он. — Но я никогда не прощу себе, если мы даже не попробуем.       Роман шумно выдохнул, и его взгляд забегал по лицу Питера, словно ища признаки лжи.       — Ты представляешь, что ты сейчас говоришь? — голос Годфри снова стал хриплым и неожиданно тихим.       — Да, — честно ответил Питер. — У меня было достаточно времени, чтобы всё обдумать.       Роман всё ещё смотрел на него, теперь уже прямо в глаза, и на этот раз в нём уже не было ничего, кроме чистого, неприкрытого чувства — того самого, от которого у Питера перехватило дыхание.       — Чёрт тебя побери, Руманчек, — тихо сказал Роман, а потом шагнул вперёд и, прежде чем Питер успел осознать, притянул его к себе за футболку на груди. Большая ладонь схватила за шею, крепкие пальцы сжали затылок. И губы обрушились на рот Питера напористо, жадно, отчаянно. Они словно намеривались поглотить его всего без остатка, а Питер и не думал сопротивляться. Он замер всего на секунду, а затем, поддавшись безумию, крепче вцепился в Романа, отвечая с не меньшей жадностью. Мир сузился до их губ, до этого невозможного, болезненного притяжения, которое сжигало изнутри и одновременно дарило освобождение.       Питер не знал, как всё сложится — они слишком упрямые, слишком разные, слишком искалеченные своими собственными решениями, но когда Роман был так близко, когда их дыхание смешивалось, а пальцы судорожно сминали одежду, будто боялись отпустить, он понимал: у них всё ещё есть шанс. Прошлое могло оставаться шрамами на их душах, будущее — таить в себе новые испытания, но сейчас, в этом городе, в этой проклятой жаре, они были вместе.

И, может быть

на этот раз

никто из них ничего не испортит…

Конец

или ещё нет?