Идеальные незнакомцы

      Может, это такой семейный обычай, копаться в ящиках своего тридцатилетнего дитятки, может, это я просто ничего не понимаю в высоких материях, но когда Анфиса Олеговна совершает свой обязательный ритуал поиска дырявых трусов в гардеробе сына, на глаза ей попадается не совсем то, что она ожидала увидеть. Я так-то стараюсь не отсвечивать, когда его родители внезапно заявляются с визитом прямо с утра, не считая нужным предупреждать заранее любимого сыночку, и даже почти не ворчу, когда меня пинками сгоняют с нагретой кровати. Но, возможно, мне и правда следовало быть аккуратнее и не оставлять вещи в квартире своего, черт побери, парня!       — Валечка, ты разве носишь такое? — ее зычный голос заставляет тебя нервно подпрыгнуть и сорваться с места, сверкнув на меня красивущими испуганными глазами.       — Мам, я же просил не лазать в моем шкафу!       — Это какие у тебя секреты от матери?!       Я остаюсь на кухне с Алексеем Петровичем неторопливо сюрпать горячий чай и обсуждать последний хоккейный матч. Это не моя война. Но майка в твоем шкафу — моя. Розовая. Очень удобная, между прочим, стопроцентный хлопок!       Беру из большой вазы абрикос — почти спелый, импортный. Анфиса Олеговна купила «сравнить со своими», правда, свои появятся только в конце июля. Механически кусаю желтую мякоть, снова и снова, прислушиваясь к разговору в комнате.       Твои оправдания утопают в потоке дневных хроник — Алексей Петрович включает новости. Но когда Анфиса Олеговна вплывает в кухню, вижу растерянную моську за нею. Улыбаюсь тебе украдкой, пока ты страдальчески закатываешь глаза.       Беру очередной абрикос, решаюсь открыть и замечаю маленького червячка. Омерзение поднимается откуда-то из живота — сколько я съел таких червяков не глядя?       Так, борясь с отвращением, я слишком поздно понимаю, что творится на экране телевизора.       — …напомним, в ночь на 1 июня был проведен рейд в подпольный гей-клуб, в результате которого были задержаны десять человек. В их числе — директор клуба Дмитрий…       Дальше я не слушаю, телевизор показал достаточно. Меня, тебя, нашу драг-квин Олежу и других посетителей клуба. Ты в ужасе смотришь на меня и почти сливаешься с белой кружкой в твоих руках. Я наблюдаю замедленный фильм, где Анфиса Олеговна встает из-за стола, подходит ко мне вплотную и дает смачного леща. В ушах звенит, щека должна гореть, но из-за шока я почти не чувствую боли. Меня здесь нет, я просто смотрю в слоумо как твоя мама дает тебе мощную затрещину, а затем принимается орать.       — Валечка, ну еб твою мать!       Это случилось внезапно, стоило мне отвлечься на пару минут, как я уже не мог контролировать ситуацию. Если бы только я не вышел тогда во двор, если бы только ты не увязался за мной, если бы только Олег был не в сценическом… Но думать о том, как бы все было, уже не имело смысла, когда люди в форме шуганули охрану и проникли прямо в клуб. Музыка оборвалась, внутри раздались крики, я видел, как тебя скрутил один из парней в форме, я кричал тебе, чтобы ты не сопротивлялся. Меня прижали щекой к стене, а потом больно схватили за волосы и направили луч фонарика прямо в лицо.       — Да он это, говорю, — наглый мужской голос раздался прямо над ухом. — Директора взяли, заебись!       Олег вскрикнул, я слышал звуки падения и ударов тяжелых берцев по телу. Но дива осталась дивой — кричала о том, что они испортят даме платье и что-то в том же духе. Я пытался расслышать звуки с твоей стороны — ты ругался сквозь зубы.       — Чего ты там шепчешь, сладкий? Повтори для всех! — звук борьбы.       — Не трогайте, не трогайте их! — конечно меня не послушали, но я просто обязан был хотя бы попытаться.       Мне страшно и обидно, но в то же время я в ярости. Весь мой бизнес строился на уверенности в том, что моя крыша не даст никому посягаться на это место. Мои совладельцы были известны, а главное, могущественны. Но, кажется, в этот раз первое пересилило второе, и мои деловые партнеры решили отделаться малой кровью.       Мной.       Потрясающие часы в обезьяннике я даже не хочу вспоминать. В таких местах я раньше не был. Ты держался за ребра и только смотрел исподлобья, молчал и стискивал зубы от боли. Я насчитал человек десять из клуба — мужчины и женщины, слава богу, что все совершеннолетние — охрана все-таки исправно проверяла паспорта. Кажется, из всех не били только меня. На нас смотрели издевательски, с прищуром, спасибо, что не плевались, но комментарии отпускали исправно. Хотелось взять тебя за руку и успокоить, но провоцировать — себе дороже.       Мы просидели несколько часов, пару раз меня вызывали на разговор. Спрашивали о клубе, угрожали статьей, требовали назвать имена остальных владельцев. Я молчал и косил под идиота, странно, что меня не били, может, все-таки чья-то «особая просьба».       Через несколько часов некоторых стали отпускать. За нами тоже пришли. Когда мы с тобой вышли в холл, я увидел испуганные глаза твоей бывшей жены. Она бросилась к тебе, стараясь не давать волю слезам.       — Валечка, как ты? — голос дрогнул, когда она прижимала тебя к груди.       Я перевел взгляд и увидел ее нового мужа, что стоял чуть поодаль, не мешая Нине ворковать над тобой. Когда наши взгляды встретились, я постарался вложить в свой взгляд всю благодарность, на которую был способен, и одними губами прошептал «спасибо».       — Не дави на ребра, — пролепетал ты, крепче хватаясь за спину Нины. Честно говоря, я почувствовал себя немного лишним.       Только в машине, сидя на заднем сидении, ты взял меня за руку. Жест был робким, до меланхоличности обреченным. Ты почти не сжимал мою ладонь, просто дал знать, что находишься рядом.       Уже начало светать, мы ехали в тишине, даже Нина не нашла слов, чтобы разрядить обстановку. Нас довезли до твоего дома. Мы сердечно и грустно благодарили своих спасителей, а затем снова погрузились в тишину.       Ушиб был сильный, но хотя бы без перелома. Ты вышел из душа, и я увидел, как огромная гематома красит твое тело во все оттенки сизого. Почти невесомо коснулся края и провел указательным по очертаниям. Ты запутался пальцами в моих волосах, и пару раз вздрогнул всем телом. Через несколько мгновений я услышал, как ты плачешь.       — Неужели теперь так будет всегда? — тихо произнес ты, и я не знал, что на это ответить.              Анфиса Олеговна кричит уже полчаса, Алексей Петрович стоит у окна и смотрит на улицу. Его руки крепко сцеплены в замок, а лица не видно. Твое же лицо — это маска, приросшая к коже, и если отдирать, то уже только с мясом. Ты смотришь куда-то в стол немигающим взглядом и кусаешь губу. Готов поспорить, ты сейчас где-то далеко.       Место удара уже даже не горит, но я чувствую, что на щеке разливается синяк.       Анфиса Олеговна заливается соловьем:       — Мы же тебе все дали, неблагодарная ты тварь! Ни в чем никогда не нуждался, все с отцом тебе отдавали! Так что с тобой не так, в чем наша вина?! Почему ты вырос таким?! — тут Анфиса Олеговна сверкнула глазами: она смотрит на меня так, словно я и есть источник всех ее проблем. — Спутался с этим, вот и пошел по наклонной! Развелся ты тоже для того, чтобы содомию с ним устраивать?! Я знала, что от него ничего хорошего ждать не надо!       — Не впутывай его, — ты подаешь голос, но он тихий и такой уставший, что мое сердце сжимается, хочется кинуться к тебе, чтобы напомнить, что ты не один. Но она — твоя мать, а значит, у меня здесь нет власти.       — Что ты там вякнул, щенок?! — она разворачивается и гневно впивается в тебя глазами с резвостью коршуна.       — Я сказал, что не нужно впутывать Диму, — теперь в интонации слышится плохо скрываемый гнев. — Он здесь ни при чем, я был таким всегда.       — Лёша, ты слышал?! Как он запел! Мразь, ты ещё мне перечишь?! Неблагодарный!       Алексей Петрович оборачивается на жену.       — Раньше жалеть надо было. Сейчас уже что? Думаешь, своими криками поправишь его? Надо было раньше…       — Так кто ж знал, что у него такие наклонности! Он же даже женился! Господи, а как же дети?! Какой позор! — Анфиса Олеговна картинно заламывает руки. Всё это похоже на греческую трагедию, поставленную на сцене местного ТЮЗа.       — Нина все знает. Если бы не она, мы, может, до сих пор бы там сидели, — твой голос спокоен, но взгляд снова становится расфокусированным.       — Бедная девочка, господи, какой стыд! Не дай бог эти новости бабушка увидит! — Анфиса Олеговна не перестает причитать, размахивая руками. Она всегда была самой громкой из вас троих и, надо признать, чуйка на меня у неё сработала на отлично.       Я вздрагиваю, услышав звон бьющейся посуды. Твоя мать в ярости швыряет тарелку на кафельный пол.       — Мама, хватит!       Твой голос такой яростный, такой чистый. Ты и правда в гневе. А ещё тебе очень больно:       — Прекрати громить мой дом!       Смотришь исподлобья, желваки напряжены, ты весь словно сжатая пружина, которую вот-вот отпустят.       — Не смей дерзить матери! — Анфиса Олеговна застывает посреди россыпи осколков. — Господи, ещё и сердце разболелось!       Ты молча встаешь и, пытаясь миновать битую посуду, открываешь кухонный ящик. Шаришь там недолго, доставая пузырёк корвалола. Кружка, вода, тридцать капель — молча протягиваешь матери. Она отмахивается, отворачиваясь. В тишине кухни я слышу её всхлипы. Мне жаль её так же, как жалко тебя. Хотя нет, тебя мне жаль больше.       Молча ты собираешь осколки, я спохватываюсь, иду за веником и совком, пытаюсь сделать это быстрее, чтобы ты не успел пораниться. Ты благодарно киваешь, перехватываешь их и на мгновение наши руки соприкасаются. Мать всё так же всхлипывает, отец молчит у окна. Я снова чувствую себя на помостах театра.       Закончив, ты уходишь в спальню, и я тенью следую за тобой. Матрас прогибается под весом наших тел, а я утыкаюсь тебе в плечо и прикрываю успевшие устать за утро глаза. Совсем ненадолго, а ты мягко треплешь меня по волосам.       — Ты как? — шепчу еле слышно.       — Нормально. Всё нормально, — но твои руки дрожат, и я знаю, что ты настоящий врун.       — Всё скоро закончится.       — Не закончится. Не сегодня и не завтра уж точно.       Солнечный свет полосует комнату от окна до кровати, ложится на одеяло, и лучи пляшут по ткани, высветляя крошечные пылинки. Я прислушиваюсь к твоему порывистому дыханию и к происходящему на кухне. Всхлипы уже прекратились, и теперь за стеной ведется тихий разговор. Не могу разобрать, что конкретно обсуждают твои родители, но хотя бы не кричат и то хорошо. Спустя пятнадцать минут хлопает входная дверь и наконец воцаряется тишина.       — Думаю, они станут реже наведываться сюда.       Ты нервно усмехаешься:       — Ну хоть какая-то польза от этих сцен.       — Валь, всё хорошо? — вынужденный выход из шкафа — это не то, с чего хотелось бы начать утро.       — Всё хорошо, говорю же, — отводишь взгляд, отмахиваешься от меня, как от назойливой мухи.       — А честно?       — А честно… — начинаешь и вдруг запинаешься, умолкаешь, и внезапно твои плечи вздрагивают раз, второй, третий.       Привлекаю тебя к себе: мягкое перекрестие рук на твоей спине. Ты всхлипываешь уже громче, дышать становится легче и свободнее в пустом доме. Рад, что рядом со мной ты можешь показать свои чувства.       — А честно… мне так страшно. Мне кажется, что мир вокруг меня рушится, — футболка намокает и липнет к телу. — Что если они больше не заговорят со мной?       — Может быть и так, — мои слова словно приговор, но я не хочу тебе врать. — Но даже если так, мы всё ещё будем друг у друга.       Сцепляешь руки на моей спине и прижимаешься ближе. Тишина затопила комнату и мы тонем в этом медленном трансе. Ты становишься все спокойнее и вскоре вместо всхлипов начинаешь шмыгать носом.       — Когда тебя выгнали… Выгнал твой отец. Что ты почувствовал? — спрашиваешь тихо из страха затронуть старую рану, но я не из тех, кто будет скорбеть о прошлом.       — Боль. Облегчение. Обиду. Свободу. Много всего вообще-то. Однако если честно, я не думаю, что это твой вариант.       — Я не знаю. Вдруг они правда… решат, что я им больше не сын, — грудь вздымается, ты вздыхаешь так горько, что у меня щемит сердце.       — Они напуганы не меньше твоего. Их мир рухнул, и им предстоит это пережить. Дай немного времени.       Внезапно отстраняешься и внимательно всматриваешься в мое лицо. Целуешь почти невесомо, и я улыбаюсь прямо в поцелуй. И как я жил без этого столько лет? Ужасно несправедливо.       — Ты общаешься с матерью?       — Звоню иногда. Всё нормально, мы с ней на связи. А отец… у него были слишком завышенные ожидания на мой счёт, — улыбаюсь, приглаживая русые пряди. — Его ожидания — не моя забота.       — Но почему ты считаешь, что мои родители не поступят как твой отец?       — Ты уж меня прости, но я скажу, — обхватываю тебя за талию, устраиваясь поудобнее, — они тебя разве что в попу не целуют, столько заботы. Понимаешь, ваша семья изначально была другой.       — Может быть, ты и прав, — расправляешь плечи и твоё лицо просветляется. — Надеюсь, что ты прав.       — Я всегда прав, — возвращаю поцелуй, пока ты очарованно смотришь, как по стене бегут солнечные лучи.       Я продаю свою часть клуба. Может, будь я один, стоило ещё побороться, но теперь у меня ты, и страх за твое благополучие заставляет быть осторожным. Кто-то назовёт это слабостью, но в таком случае я просто скажу, что этот «кто-то» никогда не любил по-настоящему.       Уже две недели твои родители хранят молчание. Ты становишься нервным, все больше молчишь и ворочаешься по ночам. Я предлагаю уехать из страны, но ты только хмуришься: «Кому мы там нужны?»       — А здесь? — не сдерживаюсь я, когда речь о переезде заходит в очередной раз.       Ты вспыхиваешь мгновенно:       — Говори за себя, окей? Это тебе, может, просто все бросить, а у меня тут родители, дети, друзья! У меня тут семья!       — А я не твоя семья? — я знаю, что несу бред, но уже не могу остановиться. Ты задеваешь во мне что-то и это «что-то» впивается занозой мне в сердце.       — Ты знаешь, что я имею в виду!       Ты остался у меня на выходные, и сейчас уже вечер субботы, но солнце ещё в зените и безжалостно выжигает шкафчики моей кухни. И моя ярость выжигает мои лёгкие.       — Я знаю! Знаю! Знаю, что никогда не буду у тебя на первом месте! Сначала твоя мама, потом твои дети и бывшая, потом отец и прочие родственники. А я тебя даже за руку на улице взять не могу!       — Ну это же точно важнее, да?! — ты кричишь на меня первый раз в жизни. — Да откуда тебе знать, что значит жить с теми, кто тебя любит!       — Здорово! Отлично! Спасибо, что объяснил! — я хлопаю руками и это получается так картинно, что меня начинает подташнивать.       Твоё выражение лица меняется, когда ты понимаешь, что сказал.       — Прости, я не это…       — Ты «это»! Ты это хотел сказать! А знаешь, это правда! Из родственников я еле-еле общаюсь только с матерью, вместо друзей у меня деловые партнёры и единственный человек, с кем я хотел бы делить свой дом, только что признал, что ни во что не ставит наши отношения! — я разворачиваюсь, чтобы уйти, и ты не идешь за мной.       Ты входишь в спальню только когда на город опускаются сумерки. Ныряешь под одеяло и осторожно обвиваешь меня руками со спины. Твое горячее сбивчивое дыхание щекочет шею.       — Дим, прости, пожалуйста. Я реально перегнул, наговорил хуйню какую-то.       — Хорошо.       — Точно?       — Точно, — вру я.       — То, что ты сказал… Ты хочешь жить со мной?       — Хочу, — а это уже правда.       — Я бы тоже… наверное… если хочешь… То я тоже…       — Хочу, — повторяю.       — Давай, может… начнем с этого?       Как я могу тебе отказать? Может, это действительно неплохое начало. Может, теперь мне не будет так страшно? Может, если мы будем тише, будем осторожнее, но будем вместе, нас обойдёт?       Я оборачиваюсь, притягивая тебя за плечи прямо к груди, так, чтобы было слышно моё трепетно бьющееся для тебя сердце.       — Давай.