Испанская сюита

Пуховый снег над жаркими крылами, вскипая, словно пена по озёрам, жемчужно стынет инистым узором в саду, где наши губы отпылали.

Он вырывается из смутного душного полуночного забытья, с титаническим трудом распахивая глаза. Липкие простыни, собравшись плотным клубком возле его ног, неприятно липнут к телу, и Андер отшвыривает их, игнорируя головокружение, и боль, которая, не давая ему времени опомниться, сразу же ввинчивается в виски. Он встает, чуть пошатываясь, осоловело обводя мутным от медикаментов и перманентной боли взглядом, комнату. Язык прилип к небу, губы потрескались и пересохли, и кислый привкус во рту отдает чем-то горелым. Запах бесконечных верениц больниц будто въелся в его кожу, волосы, в каждую его клеточку, и теперь он сам словно пахнет безысходностью и смертью. Он гонит эти непрошенные мысли, нетвердой походкой шагает в спасительную прохладу балкона и дышит так глубоко, насколько может. Боль, будто заигрывая и ластясь, как большая кошка, лижет его лопатки, подныривает под руку и ласково гладит пальцы. Андеру нестерпимо хочется закурить, но он только сглатывает вязкую слюну с привкусом лекарств и проклинает себя за отсутствие любых «раковых бонусов». Металлические кованые перила балкона отдают спасительной прохладой, и он вытягивает руки, опирается на них, сгибаясь пополам – лоб охватывает спокойная нега, и он стоит так, потеряв счет времени, пытаясь игнорировать растущие языки пламени, терзающие его ребра. Где-то в ночном небе над Барселоной, там, в вышине, рассыпаясь на тысячи сверкающих искр, ухают фейерверки. Из-за нарастающего шума в ушах Андер не слышит их, только чувствует слабую вибрацию воздуха вокруг, то, как он меняется, становясь более густым и пряным. Пахнет приближающимся дождем, чуррос, сахарной пудрой и крепким кофе. Он не обращает внимания на испарину, маслянисто поблескивающую на лбу в свете фонарей, и мелкую дрожь, похожую на озноб, пока чужая рука не ложится на его оголенную спину, посылая волну мурашек вдоль позвоночника. Это прикосновение – аккуратное, почти невесомое, легкое, как перышко, и Андеру хочется выть от невысказанной нежности, когда он, наконец, поднимает голову и смотрит в знакомые глаза напротив. Им не нужны слова, и потому он просто кивает, уверенный в том, что Омар поймет все правильно – потому что, в конце концов, только он всегда понимал его. – Я не слышал, как ты вошел, – говорит он, будто оправдываясь, и голос от долгого молчания подводит его, становясь похожим на шелест листьев. – Тебе надо отдохнуть, – просто отвечает ему Омар, мягко притягивая к себе, и это – не приказ, но простая просьба, вывернутая наизнанку и обнаженная до самого основания забота, поддержка и желание быть рядом. Андер с благодарностью принимает все эти дары, обвивает его руками и притягивает к себе, кивая. Весь воздух выходит из легких, и он чувствует себя воздушным шариком, который сдулся в одно мгновение. И это – смирение и покорность, полное понимание, его способ сказать «Я с тобой». Омар едва заметно переплетает их пальцы, чуть сжимает, склоняет голову и улыбается. Боль, прежде мучившая его столь явно, отступает, и он чувствует облегчение, обещая себе не думать, что сегодня ночью она обязательно назначит ему очную ставку. Андер возвращает Омару улыбку, чувствуя в груди не сжигающий пожар, но растущее благодарное тепло – потому что они оба принимают друг друга такими несовершенными, и делают это, как умеют. Они смотрят на свои сплетенные пальцы и улыбаются друг другу, совсем как при первом знакомстве когда-то давно. Потому что они оба знают, и в конце концов Андер думает, что это – то единственное и необходимое, чего всегда будет достаточно.