Soartă – это судьба

Сонхва и сам не понял, как смог проспать в поезде все эти два часа, что он ехал. На самом деле, когда он опускал свое устало тело на мягкое сиденье вагона, то планировал любоваться пейзажем за окном – точнее, его смазанным вариантом, как будто снятым на длинную выдержку, – но вот, смотрите-ка, уснул. Причём даже не почувствовал, как остановился поезд. Проснулся он оттого, что кто-то настойчиво теребил его за плечо и повторял один и тот же набор звуков. Сонхва открыл глаза, даже не до конца осознав, что проснулся. Перед самыми глазами мельтешила темно-бордовая униформа билетера. Набор звуков, конечно же, были фразами на румынском, который Сонхва ни черта не понимал. Лицо билетера представляло собой смесь выражения беспокойства и раздражения в процентном соотношении семьдесят к тридцати. Сонхва принялся бормотать что-то, а потом энергично закивал, когда билетер начал указывать на проход – мол, "давайте, пора уже, до-свидания-всего-хорошего". Сонхва поспешно встал, и руки, как будто действуя сами по себе, схватили дорожный чемодан, прижали шляпу к груди, и вот он уже выпрыгивает из вагона. Вдогонку послышался голос билетера. Сонхва так и не понял, послали его или пожелали доброго пути. Его "оксфорды – не броги" коснулись станционной брусчатки. Ему показалось, что даже сквозь подошву он почувствовал тепло нагретого полуденным солнцем камня. Когда жёлтый лист, подхваченный ветром, мазнул его по щеке, Сонхва понял, что наконец-то приехал. Выход в город со станции был только один – не ошибёшься, даже если захочешь. Сонхва подумал, что смотрителю станции, наверное, даже словом не с кем перекинуться во время работы. Приезжающие и так понимают, куда им идти, а с кем ещё поговоришь на этой маленькой станции, где пассажиропоток максимум человек пятнадцать за день? Сонхва отошёл от края платформы, и поезд, который будто этого и ждал, качнулся и начал медленный ход вперёд. Вагоны замелькали все быстрее, один за другим, играя в вечные догонялки, пока последний из них не пронёсся мимо. Упругий поток воздуха толкнул Сонхва в грудь. Он развернулся и зашагал в сторону миниатюрного здания вокзала – так, не здание, а проходной пункт, чтобы рамка металлоискателя не мокнула под дождём. Изжелта-белая краска, которой были покрыты его стены, создавала ощущение, что на здание всегда падают лучи утреннего солнца. У окошка, над которым была повешена табличка Information чёрным по белому, стоял мужчина в спецовке. Почему-то Сонхва сразу решил, что это смотритель. Мужчина стоял и курил, глубоко затягиваясь и медленно, мерно выдыхал, будто медитируя. Лицо его было спокойно, как глубокая река. Когда Сонхва проходил мимо, мужчина кивнул ему, и Сонхва кивнул в ответ. Ему подумалось, что если в этом городке даже смотритель станции живёт в душевной гармонии, то и он, Сонхва, тоже сможет. Колёсики чемодана стукнулись о землю с каким-то необычно чистым звуком. Сонхва на секунду бросил взгляд под ноги, и оказалось, что привокзальная площадь сплошь покрыта не бетонной брусчаткой, как на станции, а самыми натуральными камнями. Блестящие от тысячи тысяч прикосновений – им, наверное, было лет двести, если не больше. Но рассматривать брусчатку времени не было, потому что перед ним открылся новый мир. Сонхва как будто прошел сквозь зеркало, как Алиса у Кэрролла: мир там, на станции, и мир здесь, на площади, был совсем разный. Там тихий, почти беззвучно-немой, здесь он превращался в стуки каблуков, хлопанье полов пальто, отрывистые вскрики, быстро-громкие голоса вокруг. Дальше, где заканчивалась пешеходная зона, на разный лад сигналили машины. Где-то играл аккордеон, причем играющий явно слегка фальшивил, но от души. Хрипловатым фальцетом лаял шпиц. От всех этих звуков веяло какой-то вечно продолжающейся жизнью: казалось, что придёшь сюда завтра в то же время, и звуки будут точно такими же. Как будто одну и ту же пластинку прокручивают раз за разом. Сонхва вдруг почувствовал жуткую усталость. Ему захотелось поскорее уйти с площади и оказаться где-нибудь в месте поспокойнее. Где-нибудь, где не так много локтей. Навигатор в телефоне капризничал на новом месте, водя его по кругу от одного угла площади до другого, и в итоге Сонхва просто сунул его обратно в карман. Он завертел головой в поиске указателей хотя бы на английском, но их не было. Сонхва был путешественником не слишком опытным, и перед поездками обычно всегда накидывал маршрут – это казалось правильным и давало какую-то уверенность.. а сейчас сложно было сказать, что дальше. Постояв немного, привычным движением ладонью прикрывая объектив висевшего через плечо фотоаппарата – чтобы случайно не задели, – Сонхва вбил в поисковик название гостиницы, в которую планировал заселиться, и вздохнул. Теперь предстояло подходить к людям и на ломаном английском объяснять, куда ему нужно попасть. Повезло ему попытки с двенадцатой. То ли улица, на которой располагалась гостиница, была не очень известной, то ли трудности перевода сказывались. Получалось, что пешком до гостиницы идти нужно было минут двадцать. В этом городке, построенном на типично европейский лад, на самом деле сложно было заблудиться. Сонхва мысленно вспоминал карту, которую не раз рассматривал в книге: центральная площадь, несколько широких улиц-артерий и бесконечные извилистые, узкие переулки и улочки, которые неизвестно где начинаются и заканчиваются. Чем дальше Сонхва отходил от привокзальной площади, тем тише становилось вокруг. Проходившие люди большей частью проходили молча, автомобили немецкого типа проезжали справа с легким шуршанием. Брусчатка оставалась той же самой, и приятный звук постукивания колёсиков чемодана позади задавал ритм ходьбы. Дорога поднималась в горку, и Сонхва шёл, смотря на здания по сторонам. Чем ближе он подходил к историческому району, тем старее выглядели дома, как будто он не по городу шёл, а путешествовал по самому времени. Дома явно не раз реставрировались, но дух истории, закравшийся в изгибы архитектурного скелета, отреставрировать не смог бы никто. Солнце ярко светило где-то слева, но Сонхва шел под тенью, падавшей от стен двух-трехэтажных домов. Порыжевше-пожелтевшие сухие листья сбивались в кучки возле тротуара. Несмотря на то, что скоро должен быть полдень, воздух все еще не прогрелся как следует и был свежим, точно ранним утром. Может быть, потому что город расположен чуть ли не в горах? Сонхва не знал, потому что ни разу не был в таких местах. Он просто чувствовал, как с этим воздухом сердцу биться было чуть проще. Подъём в горку закончился, и он повернул за угол дома. На главной площади гуляли люди. Их было намного меньше, чем у вокзала, но, кажется, в такую погоду, и тем более в выходной, всем хотелось прогуляться. Сама прямоугольная площадь располагалась перед зданием церкви, её правая сторона тянулась вверх единственной колокольней. Слева и справа от площади выглядывали маленькие магазинчики и кафе с открытыми верандами. Сонхва столько раз видел фотографии этого места в книге и в сети, что теперь все казалось настолько нереальным, что он даже растерялся. Он слегка поправил шляпу, спасая глаза от солнца. Мимо прошла молодая пара с ребенком, и тот долго разглядывал Сонхва, пока они не скрылись за домами. Видимо, иностранцы тут не частые гости. Да это и не удивительно. Сонхва бросил взгляд на горы. На привокзальной площади их видно не было, но отсюда, из центра города, на них открывался восхитительный вид. Единственными горами, которые он видел в жизни, был холмик парка Намсан, и сейчас, при взгляде на две белевшие вдалеке верхушки, в душе что-то грустно колыхнулось. Он снял крышку с фотоаппарата и начал фотографировать, бродя по площади – буквально всё, что видел: вручную разрисованные стены магазинчиков, местами сколотую, местами гладкую, как водой облизанную брусчатку, облака волшебно белого цвета, верхушки гор вдалеке. Рядом с церковью стояло полуоблетевшее дерево. Оставшиеся листья на нём горели огненно-рыжим, и на одной из веток, едва слышно чирикая, сидела какая-то неизвестная пичужка. Сонхва захотел сделать снимок, но видеоискатель показал: темно. На пару секунд он отвлёкся, выставляя настройки, а когда поднял камеру, в кадре что-то бесповоротно поменялось. Сонхва даже не сразу понял, что этот всполох рыжего, на несколько тонов отличавшийся от цвета осенних листьев – чья-то коротко стриженная макушка. Человек повернулся в профиль, и его лицо на несколько секунд заполнило собой мир Сонхва. Не особо понимая, зачем это делает, Сонхва несколько раз нажал на кнопку спуска затвора. Парень с рыжими волосами наконец-то заметил камеру: он поспешно сделал шаг, опуская поднятую руку с телефоном – видимо, тоже фотографировал, – уходя с линии съёмки. Но птица уже вспорхнула, мелькнув ярким оперением, и исчезла где-то в воздухе. Сонхва опустил камеру. Парень подошёл ближе, и на лице его было неподдельное сожаление. – Oh, sorry! You must have wanted to take a shot of the bird… Сонхва мотнул головой, по привычке отвечая по-корейски: – Ничего, всё в порядке. И тогда парень улыбнулся одной из самых открытых улыбок, которыми люди когда-либо улыбались Сонхва. – Уверен, что всё в порядке? Он тоже говорил по-корейски. Потом, спустя пару лет, Сонхва будет думать, что ещё до того, как этот рыжеволосый парень ответил, он знал, что так будет. Может быть, это и называют судьбой?