Как увидеть звёзды сквозь облака

Если бы Романа спросили, какую фразу за свои девятнадцать лет слышал чаще всего, он наверняка бы ответил: «Помни, что ты из приличной семьи!» Надо сказать, что семья действительно была самой что ни на есть приличной — от прапрадедушки, ещё при царе преподававшем в университете, до родителей, также трудившихся на ниве просвещения и науки. «Никаких актрис и циркачей у нас в роду, слава богу, не было», — заявляла бабушка Элеонора Викентьевна, высокомерно поджимая аккуратно подкрашенные бледно-розовой помадой губы. «Помни, дружочек, что люди нашего круга не могут позволить себе уронить достоинство. Честь, а особенно, честь семьи — вот что должно стоять во главе угла!» — наставляла она малолетнего внука, воздевая к небесам чуть тронутый артрозом указательный палец. Конечно, как и в любой семье, не обошлось без скелетов в шкафах, но о них не то что вслух не говорили, а предпочитали делать вид, что такого просто никогда не было. Вот, например, тётушкин грешок молодости, когда она, чуть не бросив консерваторию, сбежала с обещающим эстрадным певцом, тщательно замалчивался, дабы не смущать молодое поколение и не бросать тень на безупречную репутацию семьи. Благо, беглянка через полгода вернулась. То ли сама одумалась, то ли восходящая звезда нашла себе новую музу. Был срочно оформлен академический отпуск, а вскоре подвернулся и приличный жених из близкого окружения, и о досадном недоразумении больше не вспоминали. Как и о первом браке отца Ромы. До знакомства с яркой увлечённой изучением европейской литературы аспиранткой он был женат на той, с кем познакомился ещё будучи студентом. Они учились в одной группе, девушка тоже подавала больше надежды и хотела заниматься наукой, но свекровь доходчиво объяснила ей, что женщине высшее образование нужно разве что для того, чтобы мужу было о чём с ней поговорить в часы досуга, а истинное её предназначение — обеспечивать супругу надежный тыл, а именно заниматься бытом и растить детей. Но вот только с детьми не получилось, отчего в семье росло напряжение, подогреваемое Элеонорой Викентьевной, и супруги всё больше отдалялись друг от друга. Так что увлечение главы семьи молодой интересной женщиной поставило точку в этом безрадостном союзе. Правда, новоиспечённая жена напрочь проигнорировала заходы свекрови на тему бессмысленности карьеры для женщины и продолжила работу над диссертацией, едва прервавшись на рождение наследника. Кстати, даже имя для него было почерпнуто из названия ее работы. Отец шутил, что, если бы родилась девочка, пришлось бы назвать Новеллой. Естественно, в такой приличной академической семье ребёнок должен был расти и развиваться соответствующим образом. Воспитание его, к слову сказать, было поручено няне, а впоследствии — гувернантке с педагогическим образованием, тщательно отобранными требовательной бабушкой. Отец и мать жили исключительно наукой и преподаванием, посему радостно переложили на неё заботы о сыне. Она же как раз изнемогала от необходимости куда-то приложить свою деятельную натуру. Ни о каком детском садике речь, понятно, не шла. Чему там можно научиться? Строить пирамидки из кубиков и читать нелепые стишки на утренниках? Нонсенс! С младых ногтей Роман занимался музыкой, иностранными языками, чуть позже — теннисом и плаванием, а также посещал шахматную секцию при Доме учёных и математический кружок. Правда, вскоре выяснилось, что талантом к точным наукам природа Рому обделила, зато одарила способностью к языкам. На семейном совете было решено, что его ждёт дипломатическая карьера, поскольку филология была отнесена к области, более подходящей для девушек. Что именно интересует самого наследника никто спросить не удосужился. Разве можно доверить выбор дальнейшей судьбы несмышлёнышу?! Учился мальчик, конечно же, в лучшем лицее города, до которого он добирался около часа в один конец, и с таким обилием дополнительных занятий ему явно было не до прогулок во дворе и игр с ровесниками. В старших классах добавились ещё подготовительные курсы и репетитор. Впрочем, по словам бабушки, свободное время оставляет простор для развития пороков, поэтому Роман имел от силы полчаса личного времени в день, и то ему рекомендовалось посвятить его чтению. Поступление в престижный ВУЗ было воспринято в семье как должное, и в нагрузку добавился перспективный японский язык, коим заниматься Рома ходил к соседке Генриетте Марковне, ранее преподававшей в уважаемом университете, а теперь подрабатывавшей частными уроками и тщательно скрываемыми от благовоспитанных знакомых переводами японских комиксов. Короче говоря, Рома рос юношей, не знающим дворовой культуры и совершенно незнакомым с обитателями своего района. Правда, родители его страшно бы удивились глубоким познаниям сына в области ненормативной лексики, поскольку в стенах престижного лицея учащиеся матом не ругались, а вполне свободно на нём разговаривали, впрочем, лишь тогда, когда их не могли слышать взрослые. Всё-таки из приличных семей молодежь! Само собой разумелось, что ближе к окончанию университета Роману будет необходимо жениться. Неженатые дипломатические работники имели куда меньше шансов на успешную карьеру. Элеонора Викентьевна уже пару лет как наводила справки о подходящих по возрасту девочках из благопристойных семейств из числа её знакомых, а пока настоятельно рекомендовала внуку сосредоточиться на учёбе, а всяческие мысли о личной жизни отложить до лучших времён. Впрочем, за все девятнадцать лет Рома влюблялся лишь дважды: в три года в оболтуса Винни Пуха, а в пять — в хулиганистого волка из «Ну погоди!». Однако у него уже тогда хватало ума ни с кем не делиться своими тайнами. Те же видения, что порой смущали его ночной покой, он настойчиво отгонял как абсолютно невозможные. Конечно же, временами его посещали мечты о первой любви, о ночах под луной и прочей романтике. Но отношения требуют времени, а вот его у Ромы не было категорически. Готовясь к выпускным экзаменам, он заодно с положенными по программе произведениями выучил несколько нежных стихотворений о любви. И ещё на досуге специально штудировал атлас звёздного неба, чтобы при случае блеснуть познаниями в области созвездий. Да вот только до сих пор не перед кем было. А сердце томилось в надежде, что светлое чувство вот-вот накроет его с головой. Но накрывали его всё чаще панические атаки при мысли, что где-нибудь он точно облажается и опозорит свою идеальную семью. Так что в редкие минуты, не занятые самообразованием и самосовершенствованием, Рома с тоской заглядывался на тусклый городской небосклон, пытаясь разглядеть на нём пояс Ориона, Кассиопею или хотя бы Полярную звезду. Но чаще всего небо было затянуто тучами, а если и нет, то в ярком городском освещении кроме Луны толком ничего было не видно. И вот как-то этот нежный цветок, любовно взращённый бабушкой и несущий на своих плечах надежды многих поколений учёных, возвращался с вечерней тренировки и наткнулся у родного подъезда на весьма неприятную подозрительного вида личность. Надо заметить, что вход в высшей степени респектабельный дом, где проживали светила отечественной науки, ранее охранялся консьержами из бывших военных или, что ещё серьёзнее, их жён, в связи с чем проход в него посторонних личностей исключался как абсолютно невозможный. Границу и то охраняли с меньшей бдительностью. Но в последнее время то ли стражи перевелись, то ли жильцы стали скупиться на оплату их труда, но помещение под внушительной лестницей пустовало, а значит, и подъезд перестал быть безопасным и слегка утратил былую помпезность. Так или иначе, однажды вечером присутствие на скамейке у подъезда мрачного вида молодого человека в надвинутом на глаза капюшоне заставило Рому ускорить шаг. При его приближении парень затянулся сигаретой, и она на миг осветила резкие черты лица. Молнией сверкнули глаза, и Роману показалось, что где-то вдалеке раздались раскаты грома. Он поспешил приложить метку к домофону и проскользнул за тяжёлую дубовую дверь. Очень не хотелось нарваться на конфликт, а еще хуже — на драку. Возможно, он и сумел бы постоять за себя, но усвоил, что мальчики из приличных семей не дерутся, а решают все споры словами. Да и на одном из тех занятий карате, которые он посетил на заре отрочества, на вопрос, какой приём лучше всего применить, если вдруг встретился с хулиганами, тренер внимательно посмотрел на него и ответил: «Тебе? Бежать!» Впрочем, было непохоже, что мрачный субъект настроен на конфликт. Он молча оглядел оробевшего юношу с ног до головы, но не предпринял никаких наступательных действий. С того вечера дважды в неделю Рома видел эту фигуру на скамейке у подъезда. Иногда парень курил, но чаще просто сидел неподвижно, будто изваяние, чем ещё больше напрягал. Каждый раз хотелось как можно быстрее прошмыгнуть за спасительную дверь, в тепло родного дома. Но однажды, когда Роман ждал лифт, дверь открылась, и в фойе зашел этот самый молодой человек. То есть, ключ от домофона у него был. Он молча проследовал к как раз подошедшему лифту и вопросительно поднял глаза на застывшего у открытых дверей Рому. Тот настолько растерялся, что не знал, входить ли в кабину, ринуться ли пешком вверх по лестнице или же бежать на улицу без оглядки. Двери уже начали закрываться, но парень придержал их, зашел внутрь, и, сам не зная, почему, Роман всё-таки последовал за ним. От смущения он сразу повернулся лицом к дверям и даже забыл нажать свою кнопку. — Тебе какой? — раздался сзади низкий чуть хрипловатый голос. — Шестой, — еле слышно пискнул Рома. Парень нажал на кнопку шестого этажа, двери закрылись, и лифт медленно пополз вверх. Находиться в замкнутом пространстве с этим странным типом было жутковато, однако они добрались до шестого без приключений. Рома вышел, а тот, второй, остался внутри. А уж куда он поехал потом — неизвестно. История повторилась и в следующий раз. Только неизвестный уже зашёл в подъезд сразу за Романом. Тот хотел было двинуться в сторону лестницы, но лифт как раз приехал на первый этаж. Из него вышел сосед Андрей Петрович со своей таксой Варварой в розовой попонке, напоминавшей переваренную сардельку на ножках. Он поздоровался, спросил о здоровье бабушки, и в такой ситуации глупо было бы не войти в кабину. Так и повелось. Во сколько бы ни возвращался Роман в среду и пятницу, незнакомец словно бы поджидал его у входа в дом. Пару раз с ним были и другие молодые люди примерно того же возраста. Не сказать, чтобы они бузотёрили или шумели. Так, общались, перебрасываясь репликами, курили. Из их разговоров Рома уловил, что его соседа называют Дроном. Эта загадочная личность вызывала у Романа всё больший интерес. Раньше он его не замечал, хотя многих жильцов своего подъезда знал в лицо и по именам. Спрашивать у родителей и, тем более, бабушки он не решился, а вот у Генриетты Марковны при случае поинтересовался. — Как ты говоришь, Дрон? Что ж за имя такое? Не припомню. — Может быть, Андрей? Так иногда сокращают. — Хотя позволь… Возможно, это Андрон? Владимира Михайловича сын. С какого он этажа? — Я точно не знаю. Но выше шестого. — Да, кажется, у них на девятом квартира была. Вот только что-то давно их не видно. А почему ты интересуешься? — Эмм… Я на днях где-то пропуск в библиотеку выронил. Думал, может, у подъезда. А он как раз там на скамейке с друзьями сидел. Вот и хотел узнать, вдруг кто-то из них видел. — Ты, голубчик, у Анны Петровны из второй квартиры спроси. Она всех жильцов знает. Вроде как старшая по дому у нас. Впрочем, давай-ка заниматься. Сам к соседке Рома зайти не решился, но случай узнать, в какой квартире обитает загадочный Андрон, скоро представился. Спустя пару дней Анна Петровна собственной персоной заглянула к ним, собирая подписи жильцов для установки шлагбаума во дворе. Бабушка пригласила её на чай и стала расспрашивать: — А что, Анюта, все ли согласны перекрыть проезд во двор? А как же скорая или пожарная? А если такси нужно вызвать? — Да почти все. Только троих не могу застать. Из двенадцатой, но там вроде как арендаторы. И две квартиры на последнем остались. Одна-то давно пустует, с тех пор как Иван Павлович умер. А в тридцать четвертой вроде как сын Несвицких сейчас живет, да только нет его дома никогда. Сами-то они сейчас в Германии, Владимира Михайловича туда преподавать пригласили. — Это который сын? Мишенька? — Нет, Мишенька с ними уехал. Остался-то старший, Андриан или Андроник, не помню точно. Он же в автодорожном учился, хотя родители против были, хотели, чтобы в МГУ поступал, да он упёрся. Строптивый такой, намаялись они с ним! А потом и вовсе какая-то история неприятная вышла. И то ли выгнали его, то ли сам ушёл, да сразу в армию подался. Явно набедокурил где-то. Может, с компанией какой связался или ещё чего похуже. И дома у них был та-а-акой скандал. Мне Ирина Владиславовна, соседка их рассказывала. Владимир Михайлович очень уж кричал, потом даже скорая приезжала. И с тех пор рассорились они. А пока парень-то служил, они и уехали. Ключи Ирине оставили, чтоб ему передала, и всё на том. В общем, тёмная он личность, — заключила словоохотливая соседка. — Ну, будет уже сплетничать, Аня. Давай я подпишу, а то мои всё равно допоздна на работе. Тем временем вечерние встречи получили развитие. Рома всё также заходил в подъезд, преследуемый соседом. Хотя с наступлением холодов тот иногда дожидался его внутри, благо от прежних времен в фойе остались два старомодных кресла и журнальный столик, куда теперь складывали рекламные листовки. Андрон обычно первым заходил в кабину, Роман же держался ближе к дверям, повернувшись к нему спиной. Они молча доезжали до шестого, где Рома выходил, а его сопровождающий оставался внутри. От этой странной близости в маленьком закрытом помещении Романа накрывало странное, неведомое прежде чувство. Эта интимность порождала в нём смутное волнение пока ещё неясное ему самому. Колени отчего-то слабели, а уши начинали предательски гореть. И вот однажды произошло в кабине некоторое движение, и Рома почувствовал, что сосед стоит как-то слишком близко, почти вплотную. Более того, макушкой он явно ощутил чужое дыхание. Хотя, может показалось? Но на следующий раз всё повторилось, только теперь стало очевидно, что в затылок почти упирается нос Андрона. По телу пробежала лёгкая дрожь — то ли страшно, то ли приятно, не разберёшь. «Странный он, этот Андрон», — думал Рома, ворочаясь ночью в постели. «Чего он хочет от меня? Зачем подстерегает?» Ему даже не приходила в голову мысль, что встречи эти могут быть простым совпадением. Сам того не осознавая, он стал ждать этих вечерних свиданий. Когда тренер задерживал его на лишние пятнадцать минут, начинал дёргаться. Вдруг сосед не дождётся. Однако Дрон всегда был на посту. Молча заходил в подъезд, затем и в лифт, и обдавал шею и затылок своим дыханием с лёгким запахом какого-то необычного табака. И от этого непривычного запаха, от почти неосязаемого контакта хотелось Ромочке чего-то, что совсем не свойственно воспитанным мальчикам из приличных семей. Вот развернуться бы на сто восемьдесят, посмотреть бы соседу в глаза, а потом… Впрочем, что будет потом, он сам пока плохо себе представлял.