17.

      С неба стёрлась латунь. Ржавый диск кренился к земле, утопая в пыльных облаках под маршем свинцовых туч. По земле пробежали рыжие лучи — провожатые необычайно июльского дня. Вдали раздался первый грохот. Парниковая духота взвинчено затрепетала: окисленное грозой небо стремительно затемнело, клубясь на горизонте между небом и чёрной землёй. Я поджала под себя ноги, сильнее прижимаясь щекой к распотевшемуся окну. Медленно дымка от моего дыхания вбирала в себя внутренний палисадник и двух девочек, бегающих от одной мёртвой клумбе к другой. Они хохотали, игрались граблями и перепрыгивали с поребрика на поребрик. Вдруг девочки резко замерли и тут же залились смехом, соскакивая на землю. Вышла пожилая дама, видимо, отчитывая их, но до того тихо, что её голос можно было только додумать.       Я не знала ни этих девочек, ни пожилой дамы. Точнее, скорее всего, видела их, и — абсолютно точно — они видели меня.       Я щёлкнула плеером.       При жилом корпусе была комендантша — дородная тучная женщина с цепким, недоверчивым взглядом и жидкими русыми волосами. Её крик не спутаешь ни с чьим и по тому, как быстро усмиряются девушки в её присутствии, сразу становилось понятно кому точно не стоит попадаться лишний раз на глаза. А пожилую даму — ту, в палисаднике — с трудом можно было представить в крике, и две озорницы это ясно чувствовали.       Здания кампуса и школы были застроены в 1849 году при участии видных лондонских пэров и итальянских меценатов. Это уже потёртая жемчужина в серванте истории столицы. Далее я перевела фрагментарно, и завуч — высокая, средних лет, с подшпиленным пучком — отобрала текст, претенциозно шмыгнув носом. Она единственная здесь знала русский, но примерно на том же уровне как я — английский. Мы ещё немного поговорили в первый день, и она сразу повела меня в медкабинет.       Медсестра обладала нежным, ласковым голосом и удивительной хваткой — после первого осмотра у меня остались синяки на плече. Она постоянно норовила ухватить меня за одежду — не то пытаясь расположить, не то усадить: я, волнуясь, постоянно ёрзаю и распускаю руки: по заусенцам, оборкам, складкам. На расспросы я отвечала скомкано; всякий раз внутри меня всё переворачивалось, я сглатывала, а слова сплетались в неперевариваемый комок пуще прежнего. Она смотрела бесстрастно и из-за её холодных серых глаз и не вяжущегося мягкого голоса мне хотелось сжаться и, стыдно признаться, заплакать. Неужели не видно — я прекрасно понимаю, что меня спрашивают, но — вот шапито! — это что от меня ускользает. Я была для них Арлекином и кожей впитывала эти презрительные, с помесью жалости, взгляды. Враз подавившись слезами и окончательно замолчав, я добилась своего — медсестра бросила расспросы и отправила меня восвояси. До комнаты меня проводила завуч. Спина горела от чужого насмешливого взгляда. И он не оставлял меня здесь ни на час.       Первый день дожил до сегодня только такими чудными обрывками — моё колотящееся сердце; русый, почти прозрачный пучок, прилипший к шее крысиным хвостом; ноющее предплечье, растрёпанный кончик нитки на рукаве; старые, скрипящие полы в холле; насупленный мраморный бюст и изваяние медсестры в конце коридора. А следующая неделя и вовсе сгинула в памяти. Там ей и место.       Пока в моей комнате на четверых жила одна я. Я слышала на обеде, на ужине, в холле и на переменах смешки, обрывки фраз, своё имя. Это мучительно — хорошо, я смешна, но больше всего меня выбивало то, что по прошествии времени я всё дальше от Лондона казалась самой себе и по аналогии с тем всё ближе к дому.       Здесь странные раковины. Изогнутые фаянсовые ножки, похожие на шеи, держали на себе глубокие овальные посудины. А кранов — два. С горячей и холодной водой. Почему нельзя было сделать как в Европе — один, общий?       Я просыпалась раньше остальных, умывалась под одним, с холодной. Никто не видел этой моей варварской привычки. Потом я кралась в свою комнату и ложилась снова. А когда в мой «карцер» подселят ещё кого-то? Когда… Бурая кладка запестрела в чёрной крапинке. Двух девочек — почему двух девочек? подруг — уже не было. И незнакомой пожилой дамы, и стройных туй, и мёртвого молчаливого палисадника — зашумел сплошняком ливень. Если подселят.       К восьми часам я обычно уже была собрана и спускалась вниз. Пока другие девочки все как на подбор в мышиных юбках, гетрах, вязаных жилетках с эмблемами на выпяченной груди — точно медалистки в ряд на параде — что-то щебетали на своём языке, я на «своём», ещё не переученном даже в быту, думала про раковины. И иногда про эти три застеленные покрывалом кровати.       Тут дверь в мою комнату распахнулась: я кубарем слетела с подоконника, забрасывая наушники за спину. Вошла комендантша, грозным взглядом обводя всю комнату. Задержалась на мне — особенно строго. Показалось, что её густые брови сохмурились в одну сплошную. Следом показался уголок чемодана и… Пожилая дама! Я тотчас узнала эти белые перчатки и серое льняное платье, будто футляром облепившее её прямую осанку. Она что-то сказала, поставила чемодан на пол и кротко поклонилась мне головой. Комендантша обернулась в коридор и громко рявкнула.       В комнату зашла девушка, на голову ниже тучной комендантши, но выше дамы. На ней была форма, скорее походившая на обычную одежду, мимикрирующую под форму: юбка, по уставу, серая, но собравшаяся в многочисленные катышки, рубашка не заправлена, а жилетки и пиджака вовсе не было. Гетры спущены с колен. Тёмные блестящие волосы свёрнуты в небрежный пучок у начала шеи. Она учтиво сказала «спасибо», но как будто нарочно обратившись к одной только даме.       Я наконец вернулась в свою голову, в своё тело и неловко отшатнулась от окна. Наверное, здесь более наказуема невежливость, нежели прослушивание музыки на окне. Иначе, мне бы уже сказали?..       Пожилая дама нежно погладила меня по плечу, подтолкнув навстречу девушке. Та посмотрела на меня, вернее, пробежалась взглядом, на манер всех тут обитающих. Отчего-то никто здесь не любил держать зрительный контакт. Дама заговорила:       — …знакомиться… не пугайся, деточка, — она улыбнулась. Я через слово понимала её речь.       Вскоре и она, и комендантша ушли, а чемодан и девушка остались в комнате. Она сделала ко мне шаг и первая протянула руку, изобразив улыбку.       — Я Меган, — протянула она. — Меган-Лиза Райнхарт. Но лучше просто Меган. А ты — русская девочка?       Я кивнула. Сердце моё билось в висках и отдавалось в дрожащей ладони, которую сжимала тёплая рука.       — Много слышала о тебе… до тебя плохо доходит?       Только Богу известно (если ему хоть что-то там известно) каково мне было в эту секунду собраться всем духом. Я медленно выдохнула, когда она выпустила меня из рукопожатия.       — Я плохо знаю английский.       Наверное, я не в такой формулировке ей это донесла, но она через секунду приоткрыла рот и понимающе кивнула. А потом сделала быстрый и даже настырный шаг, похожий на рывок, и сжала моё плечо. Жест той пожилой дамы, от которого я не успела даже одёрнуться. Меган расплылась в более радушной улыбке.       У неё были зелёные, к зрачкам разбавленные янтарём глаза. Или свет так падал? И зубы у неё были ровные и белые. И рубашка как-то необычно пахла — не порошком и не потом.       — Всё в порядке. Научим.       Она подмигнула, хлопнув по месту, горячему от её ладони. У меня было так много мыслей, но я стояла, глупо вытаращив на неё глаза: она раскрыла чемодан, стала разбирать ворох вещей. Мне вдруг подумалось, что она тоже из-за границы, но нет, говорила она как истинная англичанка. Однако, думалось мне, я не видела её раньше, точно не видела, иначе я бы её запомнила — наверняка запомнила. Откуда она? Что она?       И выбиралось наружу из этой тревожной круговерти, заплетающей мои руки и ноги в недвижимый кокон, это одно-единственное слово, громкое, незнакомое, брошенное, может, с насмешкой: научим. Но главное — мне захотелось верить. И палец мой почти не болел.

***

      Я думала: это был мой вторник, моя среда и первая половина четверга. Сидя на задворках аудитории, я не вдавалась в лекцию, не учувствовала в дискуссиях, не задавала вопросов (о чём мне спрашивать, когда непонятно всё?). Учителя, в большей своей части, относились сочувственно: не спрашивали, не выделяли, в общем, полностью игнорировали. Сокурсницы хихикали, косились и сторонились, но некоторые пытались завести разговор, как бы невзначай рядом со мной, видимо, для того, чтобы я втянулась в беседу. Вскоре и эти немногие осознали весь бесперспективняк — проще было бы разговорить камень в стенах этой школы, он как минимум свой.       Но мой вторник, и среда, и половина четверга, конечно, не были про одно и тоже — они стали про Меган. Про Лизу. Странно, почему такое двойное имя? Я снова задумалась о её неанглийских корнях.       Всё, что я могла о ней сказать точно — она была не такой. В её хвосте было на два-три «петуха» больше, чем в хвостах других учениц. Её галстук расхлябанно висел, а верхняя пуговица и вовсе была оторвана в первую неделю, пока это не заметила какая-то учительница. Крик поднялся жуткий.       В быту она была даже неряшлива: в нашей комнате всегда по одной и той же траектории шкаф-кровать летали колготки, гольфы, белье. Окно — при мне всегда плотно закрытое — теперь редко было в другом положении, кроме как настежь. Занавески подлетали до самой лампочки, разнося по спальне пыль. Благо холод ещё не спустился в долину, и голая улица обдавала душным бабьим летом.       Но к семи утра и семи вечера всё возвращалось — нет, даже, вернее сказать, «прикрывалось» порядком и ни разу у комендантши, у которой, казалось, глаз был остёр и намётан, не возникало к нам претензий. Мы с Меган не разговаривали, но на утренней линейке, где непременно кого-то да схватят за косу из-за невовремя заправленной постели, она бросала на меня хитрый, незаметный взгляд. Грязные гольфы под взбитой белоснежной подушкой, покрывало застилает комок вещей, утрамбованный ровно по периметру, зубная щётка бог знает где в этот раз — не то в полотенце, не то в рукаве, но главное — не на виду.       К тому же она была не особо старательна в учёбе — не было особых выговоров, но и на семинарах она отличалась скорее лаконичностью и краткостью, нежели обширными знаниями. Мне казалось, что такие, как Меган, не должны учиться в таком месте. Она была слишком… нездешняя. Не «уставная». Не в накрахмаленной рубашке, не с ровно отстриженной чёлкой. Неумная. Может, даже не католичка.       Пара дней, и я уже могла сидеть при ней на подоконнике как было раньше без неё; она замечала, как я умываюсь с утра, а я разобрала этот странный запах — сигареты и мыло. Я знала, что мы поговорим об этом, когда мне хватит слов, но сейчас оставалось только улыбаться и переглядываться.       Я сидела на кровати, поджав ноги и сняв наушники. Такого ещё не бывало, чтобы я оставалась в комнате и свободную минуту проводила в тишине. Меган расчёсывала мокрые волосы у зеркала. Кажется, уже было поздно, но часы у нас встали на 17:03 — я с улыбкой подумала про Петербург.       — Наверное, — начала она медленно, обращаясь ко мне. — Тебя интересует, почему я Меган-Лиза? Всех здесь интересует.       Я и правда, не заметив того, с интересом придвинулась.       — Но тебе я расскажу. Дай тетрадь и ручку.       Я схватила с тумбочки первую попавшуюся — кажется, по математике — и вырвала лист. Она наклонилась: сейчас шампунь и мыло. Быстро набросав на листе какой-то текст, повернула ко мне, показательно хлопнув по словарю на тумбочке. Отчего-то меня залила краска: точно, я перед сном всегда с ним и она это видит.       Меган молча вернулась к зеркалу. Я глупо смотрела на лист, где было всего несколько предложений, которые бы я вряд ли поняла на слух. «До тебя плохо доходит?..»       Я яростно растёрла слёзы по щекам. Отчего же я плачу? Я не могла сейчас ответить. А Меган прошла мимо, закрывая окно и продолжая насвистывать весёлую мелодию.       Косые строчки плыли перед глазами. Меган, Меган, Меган Райнхарт. Меган, которая никакая не англичанка, Меган, которая написала мне это, Меган, которая Лиза. Лиза Райнхарт. Ли-за.