17.

      Меня провожали папа и батюшка. Маму мучила мигрень, и она так и не вышла из спальни. Я слышала, что удача появляется только в рубашке, а счастье так вообще если и приходит, то на лапах. Но и то и другое я ощущала повсюду: в мокром, росистом воздухе; в зябком, согнанном солнцем тумане, скатившимся в наш приход с холмов; в окотившейся любимице нашего батюшки, ласково обмолвившегося о ней в беседе с папой; в уснувшей только под утро, изнеможённой для обысков, маме; в строгом и немного грустном папе и ещё очень много в чём ещё.       Я старалась вобрать в себя всё, что меня окружало — и свет, и образ в углу, и лампадку, и пар от реки, кольцом огибающей церковь. На западной земле этого не будет. И только Бог в моём сердце сможет вернуть меня домой.       Я неизменно возвращалась к плееру. Он и терзал меня, и давал надежду. Я обманщица, но увы, за все семнадцать лет меня Бог так и не понял, как эти двенадцать песен, чьи тексты я заучила сильнее Евангелие. В прочем, Его я тоже никогда не пойму.       Веки опустились, возвращая меня к дому. Он был высок, толст и статен: от входа к бокам неслись стройные анфилады, быстро чередуясь окнами и колоннами. Серо-чёрные мраморные изваяния держали на плечах шпили крыш, там, где анфилады кончались тонкими башнями. Но весь образ дома тух, стоило дальше пуститься в его описание — в самом деле, я снаружи почти не бывала, а изнутри вся могущественность и тяжесть купеческого петровского особняка терялась в вычурном множестве картин, икон, сухоцветов и увешанных по углам образов. Когда была бабушка — там жили цветы.

Некрещённая луна. Неживая вода. Обречённая звезда.

      Проносившиеся мимо поля, утопающие своими краями в болотах и блеклых красках, не могли быть нашей околицей; в них я не разглядела ни единого яркого цвета, а впереди не мелькало и крохотной чёрточки леса, пусть самого сухого и редкого. Может, он укрылся вечерним туманом и сумерками. Может, Англия всегда была безжизненной пустошью или мне оборачивалась такою, как бы в наказание тому, что большую часть пути мне не снился дом и отныне я его никогда не увижу. Я расслабилась только в самолёте и после бессонных суток слегка задремала, но всякий шорох выдёргивал меня в реальность, пугая соседку, и никакой сон не успевал мне привидеться.       С самого того вечера, с того часа, как я оклемалась, внутри меня как будто ничего не было, и так я была поглощена аффектом, что если бы кто-то захотел сыграть шутку и сказать мне, что у меня даже органов нет — не то, что души — то я бы без раздумий поверила ему. Я не могу сказать, что до этой субботы была исполнена хоть чем-то. И это было бы странно, если бы все семнадцать лет я была полна сил и энергии и тут бы этот инцидент, как обухом, иссушил меня полностью. Я, скорее, никогда не была полна. Может, это следствие моей недоразвитости, из-за которой я в руки взяла карандаш только в девять, научилась писать в десять, а рисовать — в четырнадцать. И привязанность к вещам, отныне живущая только в этом несчастном плеере, может, тоже лишь его следствие. Как и многое-многое другое.       Я была плаксива. Ни дня не проходило без моих истерик по совершенно мелким поводам — видимо, они испили все мои слёзы, и на похоронах бабушки на щеках застыл лишь их скупой остаток. Даже на пороге церкви, зажатая между батюшкой и папой, на глазах у прихожан, я могла часами верещать и избиваться в страшных конвульсиях. Сейчас я лишь сдержала смешок, посильнее заткнув наушники. Мама мне вторила, только от горя — и бедный папа, мокрый, как мышь, от пота, уже и не знал, кому его успокаивать — меня или свою жену. Бесов изгнали, но мою глупость — нет. Я только стала до ужаса бояться свечей и этот страх со мной до сих пор.       Не нарочно нарисовав перед собой этот жёлтый столбик и слабый огонёк вверху, я вся встрепенулась и вжалась в окно. Уже стемнело, и я видела только бледное лицо, дверцы купе, пустую чашку в серебряном подстаканнике и подрагивающие колени. Я отвернулась, ставя песню на паузу.       Колёса стучали каким-то галопом, перебиваясь с тонким писком намасленных механизмов и хлопаньем дверей. Я передвинулась ближе к ним, всматриваясь в тусклые лампы, бросающие свои неровные тени в моё купе. Поодаль слышалась английская речь, и меня снова кольнул прежний страх — я знаю только обходные фразы. В первый день могу представиться и скосить под больную, измотанную долгой дорогой. А дальше?.. Однако этому страху я даже обрадовалась — он первым посетил меня после тревожных, тянущихся вереницей мыслей про плеер. Я смогла глубоко вздохнуть и подумать о будущем, теперь обретшим смысл.       А если там будут экзамены? На английском? А если встретившая меня директриса захочет оставить меня у себя на беседу? На английском. Об этом меня предупреждал папа, как бы ободряюще хлопая по спине. Я вскочила с койки к своему рюкзачку, выхватывая англо-русский словарь.       Начав с «А», я принялась зубрить столбики. К четвёртой строчке меня заморил страх, что я ничего не могу запомнить. Я попеременно заглядывала на страницу, прочитывая одно слово двадцать раз, утыкалась взглядом в потолок и пыталась проговорить его шепотом. Аббатство, аббат, отец… В полутьме, разгоняемой только бликами коридорных ламп, чётко выстроенные слова, а иногда и отдельные буквы, начинали безобразно кривляться и перепрыгивать со строчки на строчку. Я напрягала глаза, крутя словарь и подбираясь к нему с разных углов, но без толку: слова не становились чётче, только расползались от взгляда, как от огня, по углам страниц, а проказливые «U» обращались «O» и я совершенно не понимала смысл.       Сдавив до боли пальцы, я сгорбилась над словарём. До приезда я должна знать хоть что-то. Хоть как-то…

***

      Глубокий гул разбудил меня. Через щёлку в плотных шторах заглядывал тусклый свет. Я неохотно распрямилась на койке, чувствуя пронзительную боль в спине. С небольшим грохотом, едва различимом в гаме вагона, что-то скатилось с койки. Я нагнулась и едва ли сама не сорвалась на пол, когда поезд резко затормозил. Внизу лежал закрытый словарь, с закладкой на «AC».       Меня пробрала дрожь, и о сладкой полудрёме я уже и не думала. Я одёрнула штору, выглядывая в окно. Запылённый первым снегом вокзал в бликах от уличных фонарей, надписей «Tickets» и окошек круглосуточных магазинов. Я не успела его толком рассмотреть: окно запотело от моего дыхания, а позади хлопнула дверца. За мной пришли.

***

      Из трещащего радио, пробираясь через шум, доносился тонкий голос дикторши. Окрестности Лондона размывались на стекле. Вскоре они потемнели до неузнаваемости. Дома остались в светлой полосе, вблизи городов, а мы выехали в лесополосу. Мокрый снег моросил и, ругаясь, водитель бил по включателю дворников.       Я вжалась в край сиденья. От страха мерещилось будто в лёгких закончился кислород. С каждой милей мы приближались к школе, а сейчас стали к ней близки как никогда. Я чувствовала это. В черноте и бликах фар проглядывались её очертания. Я прокручивала своё приветствие всю дорогу, но оно проказливо удирало с языка и путалось в мыслях, диктуемых ведущей. Начались новости. Из всей быстрой сводки я разобрала только Дубровку и несколько знакомых фамилий. Водитель, краем глаза заметив, что я чуть придвинулась, резко выключил радио. Я, неловко помявшись, вернулась к окну.       Размазанная ночь обернулась кошмаром: полоснул темноту приглушённый свет фонарей, резко свернула машина, дорога стремительно пустилась вниз, спотыкаясь на кочках; отдалённо зашумела река, и вскоре нарисовался над кустистым горизонтом зловещий фасад. По нахмуренному сгущённому небу, окруженные наточенными флигелями, пролетели стаи сдвинутых птиц.