5. Zelus. Terra
27 ноября 2025 г., 00:00
5. Ревность. Земля
Самаэль нечасто общался с Отцом. Вернее, практически не общался. У него не было роли в мироздании, он не знал её, а со временем перестал искать. Ему не о чем было говорить с Отцом, особенно когда тот проводил время со своими любимыми детьми. Как бы Он ни утверждал обратное, все Его дети понимали, что Люцифер был выше. Любимее. Ближе. И сейчас Самаэль, как и другие его братья, внимали Люциферу, принёсшему новую весть. Его глаза, в которых отражалось рассветное солнце, были полны доброй забавы, радости и предвкушения. — Грядёт шестой день! Отец готовится к сотворению зверей и гадов земных, и человека! Сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле! Вот что сказал Он мне! — постоянно откидывая струящиеся золотые пряди за шею, громким шёпотом вещал Люцифер. — Человека… — выдохнули братья. — Отец сказал, что теперь у каждого появится роль. — И не говорил, кому какая отведена? — склонив серебристую голову к плечу, спросил Рафаэль. — Каждый из вас должен прийти к Нему и узнать уготованную долю, — Люцифер встал над братьями, глядя сверху вниз и при этом не утрачивая добросердечной мягкости в предрассветных глазах. — А если она нас не устроит? — Самиаза, томимый ожиданием более прочих братьев, не смог сдержать своей жажды. — Не знаю, — слегка удивлённо ответил Люцифер. — Стоит спросить у Отца? — А те, кто знают свои роли, что уготовано им? — подняв голову с плеча Самаэля, спросил Абаддон. — Новые роли, — кивнул Люцифер, светло улыбаясь.***
Иррациональный страх. Раздражающий, неподвластный разуму. Всё ещё незнакомец, чьи огненные пряди хлестал ветер, был полностью безоружен и расслаблен, в обычной несочетаемой друг с другом одежде. Казалось бы, опытному следователю, которому приходилось участвовать в оперативных вмешательствах, ничего не стоило скрутить безоружного взломщика, однако… Что-то внутри яро противилось. То был не инстинкт, давно утраченный человечеством, но что-то, таящееся в самой глубине души. Иррациональный страх неизвестного. Слишком спокоен был этот мужчина, слишком прямой и бесстрашный взгляд, слишком странные разговоры. — Назовите ваше полное имя, герр, — чудом заставив голос не выдать предательской дрожи, произнёс Астор, опасливо вглядываясь в безмятежную позу собеседника. Тот сделал шаг вперёд. Слишком резко и неестественно. С хрустом склонил голову к плечу. — Ты действительно хочешь узнать моё имя? — тихо спросил он, и невинные небесные глаза будто бы заняли собой всё окружавшее их пространство, заставив исчезнуть и дом, и небольшой участок, и весь окружающий мир. — Или Его? Ты ведь совсем ничего о Нём не знаешь, но так безоговорочно веришь. А именно Он виноват в твоей трагедии. В трагедии твоей семьи, целого народа, Он принимал самое непосредственное участие. Может, стоит спросить, как Его имя? Ибо моё тебе известно, ты впитывал его ещё с молоком матери и безумием прошлого. То был бескрайний небосвод, не имевший дна и потолка, заполненный… перьями. Угольно-чёрными перьями, по которым стекала алая кровь. Они были повсюду, хаотично паря и собираясь в немыслимые формы, неподвластные человеческому разуму, пока в центре этого явления не раскрылся огромный небесно-голубой глаз, в зрачке которого отражалось бесконечное пламя преисподней. — Я слепец. Мир заволокло пеленой, и только кровавые крылья разрядом молний проходились по оголённой коже. — Я божий яд. Вспышки яркого алого света выжигали глаза. — Я Князь мира сего. Голова нещадно раскраивалась от каждого слова, будто на неё лили раскалённое золото. — Я Князь тьмы. Тысячи миллионов голосов ворвались неистовым воем и плачем, кровавой одой боли и мук. — Я Древний змей. Запах гари забивал ноздри, томился в глотке, не давая сделать и вдоха, лишь выхаркивая собственные лёгкие на потеху древнему существу. — Я Дьявол. И пламя обуяло тело, заживо сжигая остатки сознания. — Я Сатана. Единственный глаз цвета чистого невинного неба среди ониксовых крыльев казался жестокой издёвкой невыносимой боли адовой геены. — Или же… — САМАЭЛЬ! Всё прекратилось в миг, и вновь перед Астором, исступлённо пытавшимся дышать, на корточках сидел очаровательно улыбавшийся мужчина с невинными глазами. По спине и лбу Астора крупными каплями стекал казавшийся кровавым пот посреди морозного февраля, рот был распахнут в немом крике, а глаза отражали ужас невиданного явления. — Что ты ему сказал?! — яростно выговаривал внезапно вернувшийся Маттео, вставший к Астору спиной, будто в попытке спрятать и защитить от того, кто не проявил и толики явной угрозы. — Ничего криминального, только правду и ничего, кроме правды, — Самаэль, явно не любивший смотреть на кого-то снизу вверх, легко поднялся и откинул огненные пряди за спину; их невидимый жар прошёлся гарью сгоревшего дома по едва остывшим щекам. — Не ври мне, — в голосе Маттео скользили доселе неведомые ноты звериного рыка. Утробные, низкие, практически первобытные, заставлявшие подчинить изломанную волю. — Я не вру, — Самаэль обиженно поджал губы. — Ни тебе, ни кому бы то ни было. Я самое правдивое создание на Земле. Здравствуй, дорогая, не думал, что ты сможешь стать ещё прелестнее с нашей последней встречи. Столь резкий переход от напряжённой ментальной схватки к игривому флирту сбивал с толку сильнее, нежели мешок муки, пришедшийся ударом в не самую разумную голову. Упомянутая драгоценность стояла у распахнутой в спешке двери машины, буравя потусторонним серым взглядом весёлое трио. — Уведи его, — сорвавшись на последнем слове, кивнул женщине Маттео, не отрывая взгляда от старого друга, так же смотревшего исключительно на него. Женщина кивнула, пусть это и осталось незамеченным, и, подойдя вплотную к Астору, повернула его голову к себе. Стоило застывшим в ужасе глазам встретиться с безмятежным серым пеплом, как он сам встал на ноги и спокойно вошёл в дом, сопровождаемый позади очередной незнакомкой. — Тысячелетия бегут для неё совсем незаметно, как это прекрасно, — умилённо говорил Самаэль, буравя невинным взглядом, полным затаённой ярости, закрытую дверь. — Зачем ты явился сюда? — Маттео прищурился, складывая руки на груди и до побелевших костяшек сжимая трость. Самаэль опустил на неё взгляд, в миг растопив адовым пламенем всякую злость. Протянул аккуратную кисть с порозовевшими от холода пальцами к шраму от обручального кольца, более не скрытого слоем косметики. — Я её отпустил, — тихо произнёс он, поджимая кривившиеся в болезненной судороге губы. — Микаэль уже донёс, — отдёрнув руку, холодно обрубил Маттео. — Рассчитываешь, что это должно сгладить моё отношение? Я должен скулить от радости, как верный пёс, и вернуться под твоё крыло беспрекословным солдатом? — Посчитал, что она искупила свою вину, — Самаэль дёрнул бровью, отводя взгляд. Маттео не сдержал озлобленной усмешки. — Искупила вину?! — крикнул он, чувствуя жжение и острую резь в глазах. — Вину за что и перед кем?! За твою выдумку?! Я не твоя собственность, Самаэль, я хочу и могу заводить других друзей и любовников! Ты мне не нужен. Вкрадчивый шёпот последних слов стал той самой истерзанной струной нежной скрипки, что, разорвавшись, уничтожила всю песнь. Самаэль с шумом втянул морозный воздух сквозь плотно сжатые зубы. Единственное его проявление искренних чувств. — Ну, разумеется. А как иначе? — произнёс он безмятежно. Слишком безмятежно, чтобы поверить его словам. — Ты же теперь человек, Абаддон. А люди на редкость непостоянны и обидчивы. Особенно по отношению к тем, кто загубил их жизнь, — небесно-голубые глаза столкнулись с чернильной гнилью, отзеркаливая постное и напрочь лживое равнодушие. — Это ты сломал ему жизнь. Так попробуй теперь доказать обратное. Последние слова донёс лишь прошедший морозом по оголённой коже ветер. Маттео позволил себе облегчённо выдохнуть и, не желая задумываться о словах рыжего прохвоста, вернулся в дом. Они ждали его в только что выбранной спальне. Бессознательный Астор метался в невидимой глазу горячке, учащённо дыша и морщась от каждого движения, в то время как древняя знакомая, сохраняя исполинское спокойствие, мерно гладила его по светлым прядям, сверкая серебряными глазами. — Я слышала крики, — безмятежно произнесла она, и голос её пролился сладчайшим мёдом, смягчая самые резкие и болезненные раны. — Ничего необычного, — Маттео раздражённо дёрнул плечом и сел на другой край кровати, напряжённо глядя на бестию, её ворошившую. — Что с ним? — Сильный мальчик сражается с собственным страхом, — продолжала женщина с молодым лицом и полностью седыми волосами. — Встреча с истинным ликом Самаэля всегда проходит для смертных тяжело, оставаясь в памяти на века. Я делаю всё возможное, чтобы для него она прошла наиболее благоприятно. — Что он ему сказал, ты видела? — перехватив горящую огнём руку единственного за долгие столетия друга, поинтересовался Маттео. — Полагаю, правду, — дёрнула она покатым плечом под серым пальто. — В его правде нет истины, — Маттео поджал губы. — А разве она нужна людям? Им нужно только правдивое оправдание. В случае этого мальчика… пусть он сам расскажет. Подобные тайны разглашать я права не имею. — Но… — Скоро успокоится и очнётся. Так-то он должен был погибнуть ещё четыре года назад. Медовые слова прозвучали так буднично и пустынно, что у Маттео перехватило дыхание от скрытого за ними кошмара. — О чём ты? — хрипяще спросил он, сжимая руку заскулившего от боли Астора и тут же со страхом её отпуская. — Четыре года назад его должна была сбить машина, — пояснила она, поднимая тлеющий взгляд. — Но Ди вмешалась в привычный ход Судьбы с одобрения последней. И хотела, чтобы ты об этом узнал, раз позволила мне заглянуть в настолько тёмные глубины его памяти. Маттео гулко сглотнул в попытке осознать, насколько близко жестокая старуха ходила рядом с его другом, однако собеседница не особо желала задерживаться дольше необходимого, принеся за собой следующий удар, звучавший раскатом грома в ранее чистом небосводе: — Ты должен принять решение: оставлять ему воспоминания о произошедшем или нет. — Он сам должен принять решение, — Маттео закрутил головой. — Это его жизнь, и только он должен ею управлять. — Сейчас он этого сделать не может, — мёд её голоса начинал горчить, как будто собиравшие его пчелы заплутали в полынном саду. — Воспоминания о Самаэле останутся у него на всю жизнь, я здесь не властна. И этот кошмар он будет носить в себе годами. Различия лишь в том, сможет ли он с ним смириться и понять, или же останется в неведении, сжигаемый этим пламенем. — Ты… — Мария. На эти полвека зови меня так. — Хорошо, — Маттео устало выдохнул, переведя обречённый безлунный взгляд на Астора. — Мария. Ты не оставляешь мне выбора. — Разве? Я лишь объясняю последствия твоего решения, — Мария приподняла седые брови, ярко контрастировавшие с её смуглой, с золотистым подтоном кожей. — Ты не должен забывать о тайне нашего существования, которую мы не можем открыть просто так обычному смертному. Ты рискнёшь целым миром ради его успокоения или отдашь его последующему безумию для сохранения всех иных? — Так вот от кого Лука понабрался пафоса, — вспомнив главного судью иного мира, Маттео закатил глаза. — Не переводи тему, — обрубила его Мария. Маттео вновь вернул внимание лицу друга. Непривычно бледное, утратившее всякий румянец, отчего ранее казавшиеся едва заметными веснушки сильнее выделились на носу. Пшеничного цвета пряди, большую часть жизни пребывавшие в перманентном хаосе, ныне прилипали к лицу, застыв неестественным изваянием жуткой муки. Жар живых рук сменился мертвенным холодом, пробиравшим до дрожи обоих мужчин. — В его семье нет иных? — сипло спросил Маттео, едва размыкая губы. — По крови нет, — Мария прищурила сверкнувшие потусторонней силой глаза. — Его сестра связалась с родственником ведьм и оборотня. А жена дяди едва не вышла за племянника вампира. Слишком дальняя, некровная связь. Если нам ничего особо не грозит, как древнейшим, то его Лука не пощадит. — Он будет под моей защитой, — твёрдо произнёс Маттео с гранёной сталью в голосе. — Его никто не тронет. Мария подняла на него осыпанный пеплом прошедших тысячелетий взгляд. В нём давно не тлели угли и не рассыпались искры, оттого он казался куда печальнее и пронизывающе. Бессмертие обрело для неё благо слишком поздно. — Но при условии, если он захочет, ты без уговоров сотрёшь ему память о мире иных, — добавил Маттео. Они с Марией казались полными противоположностями друг друга, и оттого сильнее ощущалось их душевное сходство. Высокий бледный мужчина с тугими чёрными локонами и бесконечно горящими, утянувшими всякий свет глазами. И миниатюрная женщина с золотистой кожей, пушистыми седыми волнами волос и истлевшим взглядом. Оба — лишь люди. Оба живут целую вечность. — Пусть будет так, — она прикрыла глаза в знак согласия. — Осталось немного, и он придёт в себя. Подожди внизу. Кивнув, Маттео через силу отпустил холодную руку Астора и, в последний раз взглянув на его измождённое лицо, вышел из спальни, спустившись на кухню. Там, лёжа брюхом кверху на обеденном столе, уже была Цайхен, что на появление хозяина дома даже не удосужилась приоткрыть глаза. — Почему не предупредила? — рыкнул на неё Маттео, осторожно скользя рукой по мягкому кошачьему животу. Цайхен на подобную фамильярность дёрнула задней лапой, рассекая бледную кожу, оказавшуюся недостаточно крепкой для маленьких когтей. Не издав ни звука, Маттео молча заклеил тут же закровоточившую рану с трудом найденным пластырем, на упаковке которого датой изготовления значился две тысячи двадцатый год. — Этот пластырь — ровесник Гретхен, — флегматично подумал Маттео. — Наверняка этот цветастый зверёк ещё вернётся… Так Алоис связан с каким-то ведьмовским семейством? Его брат живёт с женой в Румынии, видимо, через неё и связан. А ты так и не ответила на мой вопрос. Цайхен, уже примерно сидевшая на столе и игравшая с кубиком сахара лапой, только дёрнула серым ухом. — А Самаэлю почему не показалась? Кошка подняла на него по-человечески усталый взгляд, в котором огромными буквами значился только один вопрос: «Ты дурак?» — При тебе он бы не стал что-то делать Астору. Из пожара ты ведь его спасла, почему здесь не вмешалась? Цайхен закатила золотые глаза и, дёрнув длинным хвостом, ушла в неизвестном направлении, явно не желая объяснять очевидные для неё вещи. Утратив единственного, пусть и немого, собеседника, Маттео довольно быстро окунулся в так нежеланную пучину размышлений о принятом решении относительно судьбы Астора, психологическое благополучие которого ставило под угрозу благополучие физическое. Если о нём узнают. Марии, как первой иной, и самому Маттео, как невольной части действующей религии, априори ничего не угрожало, но Астор был человеком, никак с иным миром не связанным, а у них уже был недавний скандал с множеством судов относительно тех, кто не по своей воле стал его частью или узнал о нём. И не то чтобы все они хорошо завершились. Постучав длинными пальцами по столу, Маттео замер на мгновение и бросился в кабинет. Око. Оно поможет проявить иной мир для Астора, понять его и увидеть, а не верить только лишь на слово. Маттео способен распознать иных существ и без него, всё же так долго жил с ними бок о бок, а Астору нужна помощь, тем более если Мария сможет сделать внушение на неразглашение, его просто не поймают… Когда Маттео с хитрой улыбкой вернулся на кухню, там его уже ждали. Мягко сказать, удивлённая Мария, что ошарашенно глядела на нежившуюся Цайхен, и Астор, пугающе пустым взглядом морозных льдов смотря куда-то в стену и, скорее, машинально поглаживая кошачью спину на коленях. — Астор, — тихо произнёс Маттео, проходя чуть дальше и, положив Око на стол, сел за него, сцепив руки в замок. — Как ты? — Более-менее, — вяло отозвался он. — Я в шоке, но каком-то… отдалённом. — Я облегчила ему принятие произошедшего и существование иного мира, — продолжая пристально следить за каждым жестом серой плутовки, ответила Мария. — Говорите, как справочник, — подметил Астор. — А ты как зомби, — тут же поддел Маттео. — Я себя таковым и ощущаю, — всё ещё будто с трудом выдавливая из себя слова, заключил Астор. — Так значит, все мифы и сказки реальны… — Не все, — Маттео мотнул головой. — Многие являются пересказом одних и тех же событий, просто в разных странах, да и некоторые просто не могли бы существовать. Скорее, герои мифов и легенд. — М… И как они живут? — Как обычные люди, если есть возможность, — Мария пожала плечами. — Если нет — прячутся. — Понятно… А граф Дракула правда вампиром был? На лице Марии застыло настолько постное выражение, что и Маттео, и Астор, не сдержавшись, фыркнули. — Если мне ещё хоть кто-нибудь задаст этот вопрос, я начну убивать, — проскрежетала она медовым голосом. — Ни одна известная историческая, медийная, какая угодно личность априори не является вампиром. Не могут они жить среди людей в их привычном графике. Есть, конечно, отдельные виды, которые не боятся солнца, но остальные проблемы их быта это не отменяет. — Значит, не был? — с искренней грустью поинтересовался Астор. — Вампиром — не был, — бескомпромиссно кивнула Мария. — Влад был колдуном. Первым мужчиной в этой стезе, моим учеником. — О, вы прекрасно сохранились! Маттео позорно хрюкнул, зажав рот. — Я шумерка, Астор, — закатив глаза, призналась Мария. — Родилась в Месопотамии тысячелетий шесть назад. Может, больше. — О… О-о-о, — протянул он глубокомысленно. — Ашеру помнишь? — Маттео решил добить друга и на его кивок продолжил: — Мария — её последняя жрица. Первая и последняя. — А зачем Ашере жрица? — явно туговато соображая, спросил Астор. — Астарту знаешь? — улыбаясь, спросил Маттео и, вновь получив не самый уверенный кивок, протянул: — Греческий эквивалент её имени. — Так она… — голубые глаза Астора распахнулись настолько широко, будто стремились вылезти из орбит. — Даже боги сейчас живут среди людей, — кивнул Маттео. — А вот эти все теории насчёт древних гигантов? А динозавры? А неандертальцы? — в глазах Астора всё больше разгоралось любопытство, разжигая на бледных щеках румянец. — Языческие боги были поистине необъятных размеров, — перехватила инициативу Мария. — И часто гуляли по земле. В дальнейшем, с течением времени, их сила начала угасать, а вместе с ней и размеры, всё ближе к тем памятникам истории, что ваше поколение сумело отыскать. Ашера во времена своего рассвета была настоящим гигантом, сейчас от этого остались лишь малые крохи. Однако она всё равно выделяется, — Мария понимающе хмыкнула. — Динозавры и неандертальцы действительно существовали, в этом нет никаких сомнений, но и Адам и Ева были. Просто… В разное время в разных местах. — Абсолют желала узнать, как между собой могут взаимодействовать люди религии и люди эволюции, будут ли в дальнейшем существенные различия, — продолжил Маттео. — Особых изысков это не принесло, все просто смешались в одну кучу. Позже я расскажу тебе обо всём, касательно иного мира, однако сейчас нам стоит поговорить о другом. — Как связаться со мной ты знаешь, — Мария поднялась из-за стола и, получив скромное прощание, покинула дом, не желая становиться свидетелем очередной человеческой драмы. — Она… — Есть свои способы вернуться домой, — Маттео пожал плечами. — А если интересует, кем она является, то Мария — человек. Бессмертный человек и первая ведьма, ну или колдунья. Разница лишь в том, что первые черпают силу от природы, а вторые — от людей. В своё время я оказал ей одну услугу, поэтому она в небольшом долгу передо мной. — Зачем ты изначально привёз её сюда? Явление целого Дьявола явно не входило в твои планы на день, — с горечью усмехнулся Астор, но Маттео радовало любое проявление его живых эмоций. — Я хотел, чтобы она помогла тебе облегчить прошлое, — осторожно подбирая слова, произнёс он. — Прошлое… — эхом ответил Астор, и в его глазах зажёгся тот самый яростный огонь, что полыхал в волосах первого предателя. — Знаешь, что он сказал мне? — Что я виноват в трагедии твоей семьи и народа, — не таясь, Маттео кивнул. — А знаешь, почему он так сказал? — пристальный льдистый взгляд заставил Маттео неуютно повести плечами. — Знаешь. — Знаю, — Маттео кивнул. — А я нет, — усмехнулся Астор без капли злобы, лишь с обидой, ударившей бессмертное существо куда сильнее, нежели персидская махайра в Гавгамелах. — Кто ты, Маттео? — Моё имя тебе известно. — Разве? — Четыре года назад оно фигурировало в одном из дел. Астор склонил голову к плечу, и его светлые пряди красиво закрутились, щекотя шею. — У меня хорошая память на числа, а не на события. — Мне приносили жертву, — Маттео поджал губы. — Искали способы призыва, которые я не мог услышать. Глаза Астора подёрнулись пеленой старых воспоминаний, казавшихся нещадно далёкими, будто произошли с совершенно другими людьми. — Абаддон… Губитель божий и тёмное отражение Христа, — выдохнул Астор. — А вот последнее неправда, — Маттео закатил глаза. — Не имею я к нему отношения. — Правда, что ли? — позволив истерике проникнуть в голос, осведомился Астор. — Остальное тебя не смущает? — Чего собственной сути смущаться, — Маттео пожал плечами и прикусил язык, словив не самый дружелюбный взгляд напротив. Хотя кому здесь вообще надо бояться? Древнему падшему ангелу или обычному человеку? Так почему в их жизни всё так неправильно? — Да из-за тебя… — Я ни при чём! Меня никто не спрашивал, я ничего не слышал! Они доораться до меня пытаются две тысячи лет, всё никак не успокоятся! — Люди погибли! — Люди постоянно гибнут! Они застыли, с гневом смотря друг другу в глаза. Лучшие друзья, не знавшие прошлого друг друга. Погребённые собственными мыслями, накрученные до предела. Провоцируемые гневом, будто в насмешке Самаэля, так любившего подобные игры. Маттео сдался первым, отведя взгляд и отступив, спрятав лицо за ладонями. — Прости, — прошептал он. — Я воин, Астор. Всю жизнь им был. И для меня людские смерти слишком привычны и обыденны. Я забываю, что сейчас другое время и другое отношение к подобному. Забыл с последней войны, в которой участвовал. — В какой? — тихо спросил Астор, сжимая руки в кулаки. — Вторая мировая. Я покинул её в сорок третьем году и больше не брал в руки оружие, — хотелось хоть немного разрядить обстановку и пошутить про любимую трость — орудие массового поражения в глазах всего следственного отдела, но оба молчали. — С кем ты был? — ещё тише спросил Астор, хоть подобное и казалось невозможным. — Муссолини. Был одним из его помощников. Грохот. Оступившись, Астор опрокинул стул и осел на пол. Маттео подскочил к нему, протянув руку. Астор смотрел на неё как на злейшего врага, со жгучей обидой и непониманием, а по только порозовевшим щекам стекали горячие слёзы. Маттео глядел на друга с болезненным пониманием и чувством несоизмеримой вины, осознавая, что прошлое изменить не получится. Астор отвёл глаза, не готовый принять помощь, но его дрожащий голос решил облегчить собственную душу, доверившись тому, кого знал так мало, но был привязан столь сильно. — Второе имя Гретхен — Барбро. В честь Барбары, нашей прабабушки, что умерла в день её рождения, — судорожный вздох. — Барбара родилась в одна тысяча девятьсот двадцать первом году, в Кракове. Отец был профессором Ягеллонского университета, историк, а мать из шляхетской семьи, погибла от туберкулёза. Собственно, вслед за матерью ушёл и отец, а её отдали на воспитание тётке, которая была замужем за шведским дипломатом. Поэтому Барбара в совершенстве знала шведский и часто бывала в Стокгольме, — Астор с издёвкой усмехнулся. — Благодаря тётке сделала себе поддельные документы на имя Барбары Юханссон и в год вторжения бежала в Германию, будто бы желая изучить немецкую литературу. Она передавала разведданные на родину. Вышла замуж за члена Имперского банка, который потом стал чиновником в министерстве экономики. Сошла за нордическую красавицу. Всю войну была шпионкой, а потом с мужем переехала на запад. Он был лишь финансистом, его не привлекли к суду. А Барбару могли. Либо свои, как ненужного свидетеля, либо чужие, узнав о её деятельности. Это начало сводить её с ума, — опустевший болью взгляд Астора казался куда страшнее яростного крика. — Смерть мужа от инсульта только подтвердила её догадки и всё нарастающую тревогу. Её единственный сын был отдушиной в закрытом образе жизни, вечная опека и при этом тотальная строгость. Дедушка ненавидит вспоминать о том времени, помнит, какая у Барбары была паранойя и как она усиливалась каждый раз, стоило ей увидеть газеты об очередных нацистских преступлениях. Боялась, что её раскроют, вот-вот постучатся в двери и заберут под трибунал. Дедушка сбежал от неё в университет, выбрав путь физика-ядерщика, чтобы никак не связываться с силовыми структурами. Женился, но бабушка была археологом и постоянно пропадала на всяких выездах, а дедушка безвылазно сидел в CERN, в Швейцарии, поэтому мать тоже воспитывала Барбара, — руки сжались в кулаки, оставляя на тонкой коже кровавые полумесяцы от ногтей. — Она к тому моменту окончательно попрощалась с рассудком, воспитывала маму как идеальную покорную жену, вечную домработницу. Удивительно, как она вообще смогла поступить в лингвистический и даже там преподавать, пока отца не встретила. Барбара её поломала. Ещё в детстве. А потом пришла моя очередь, — Астор поднял уставшие за рассказ красные глаза на Маттео. Тот, не выдержав, присел рядом, и Астор опустил голову ему на в миг промокшее плечо. — Отец с бабушкой ничего не знали. И не знают. Даже знакомы с ней особо не были. Барбара жила на чердаке нашего дома, мама говорила, что у неё старческое слабоумие и она признавала только её и меня. Отец тогда постоянно работал, в принципе, кажется, забыл о её существовании на чердаке. А я нет. Мать заставляла меня приходить к ней. Приносить еду, помогать помыться и не только. Ей было уже тогда за девяносто. А я — копия дедушки в детстве. И ей каждый раз срывало крышу. Она могла в один момент меня избивать до полусмерти, в другой прижимать к себе и читать польские сказки. Я знаю этот язык, но не имел права на нём говорить. Должен был считать польский шведским, должен был притворяться шведом и отрицать всякую связь с Польшей. Отец видел мои… увечья. Мать говорила, что я сам их себе нанёс, когда лазал по деревьям или играл с другими детьми. Я научился ползать по деревьям только в старшей школе. Она умерла, когда мне было одиннадцать. Это был самый счастливый день в моей жизни. Маттео молча прижимал его к себе, успокаивающе поглаживая по спине. Слова сейчас были излишни. Любой звук казался оскорблением детской тайны и поколения изуверств, что вылились на невинного ребёнка. Ребёнка, что стал жертвой потерянного характера матери, отцовского равнодушия, сходства с давно выросшим ребёнком. Неужели в мире, где дети не защищены даже в семьях, есть справедливость? Разве может быть в нём всеобщее добро и благо? Чем заслужило дитя такую участь? Существованием? Но разве дети не невинны по праву рождения? Как могут они платить за грехи ими несовершённые? — Я существую для таких, как он, Абаддон. Для тех, кому нужна справедливость и месть за совершённое, а не лицемерные прощение и принятие, — жгучий голос Самаэля пронёсся отголосками тысячи адовых душ, желавших спасения непринятой ценой.***
— Отец, что мне уготовано? — Самаэль стоял перед Богом. Он не знал до конца, не осознавал, что ощущал. Вот этот счастливый миг, когда и у Самаэля появится роль, цель в мире, однако чем далее текла неутомимая река времени, тем более притуплялась нужда. Для Самаэля главной ролью стало нахождение подле Абаддона. Главной целью — его взгляд. Но Отец этого не поймёт. Запретит. Почему? Что дурного в желании, если оно приносит счастье? — Самаэль, — пронеслось беспокойным потоком ветра средь чистой земли. Отца не было рядом, и Он был везде. Его нельзя было увидеть, но всегда можно было почувствовать. Либо вокруг, либо внутри себя. И последнее порой пугало. — Зачем тебе роль? — Чтобы в жизни моей появился смысл, — ответил Самаэль, тщетно вглядываясь в окружающий мир, в попытке заметить невидимое. Как Абаддон видел звёзды сквозь сомкнутые веки. — Не лги мне, Слепец, — от слов Господа, пронёсшихся жестоким ураганом, Самаэлю вырвало белоснежные перья, повалив наземь. — Твоё время не настало. — И когда это изменится? — проскрипел Самаэль, замечая синюю и рогатую макушку средь зелёных ветвей, с аппетитом хрустящую яблоком. — Когда придёт время, — вновь повторил Отец. И ушёл. Это чувствовалось в угнетающей дух пустоте, в поникших цветах, застывшем воздухе и замерших водах. Только громкий хруст прерывал опустевшее единение. — Осознанное и контролируемое любопытство — наглость, презираемая теми, кто любит управлять чужими жизнями, — закапывая яблочные семена в пустую землю, равнодушно подметила женщина со звериными ногами. — Почему Он такой? — нахмурившись, спросил Самаэль, поднимаясь. Однако долго стоять на дрожащих ногах не смог, потому быстро упал обратно на землю. — А почему нет? — женщина беззаботно пожала плечами. — Он сам решил таковым стать, сам принимает решения, сам созидает. Удобно. — А я не могу таковым стать? — прищурившись, спросил Самаэль. Синий и зелёный глаза внимательно наблюдали за ним. Слишком пристально. Слишком… понимающе? — Зачем? — Устанавливать свои решения, своё созидание. — Зачем? — продолжила спрашивать женщина. — Стать равным Отцу? — Зачем? — Чтобы не быть слабым! — и в этот момент деревья вокруг вспыхнули неистовым пламенем, за мгновение унёсшим жизни тех, кому не посчастливилось оказаться рядом. Женщина с разочарованием взглянула на Самаэля. И это охладило его сильнее, нежели отцовский гнев. — Слабый? Пусть так, — дёрнула она хвостом и тут же испарилась.***
— Ик! — снова икнул Астор, шмыгнув красным носом. — Кажется, я выплакал столько воды, что у меня теперь обезвоживание. — Тебе было это нужно, — Маттео подвинул ему новый стакан воды и подложил какую-то конфету. Астор посмотрел на неё слегка туманным взглядом и, плюнув на свою нелюбовь к сладкому, целиком закинул в рот. — Твоя очередь исповедаться, — с набитым ртом произнёс Астор, всё ещё немного пугая застарелой пылью воспоминаний, но тихо обнадёживая проявлением разных эмоций. — Что ты хочешь узнать? — досыпая в чай пятую ложку сахара, спрашивал Маттео. — Сколько тебе лет? — подозрительно всматриваясь в идеальное лицо без единой морщины, интересовался Астор. — Понятия не имею, — Маттео пожал плечами. — Когда я родился, время текло иначе. Или его не было вообще в нынешнем понимании. Если же не учитывать время на небесах, то должно быть около… Считать тогда от времени падения или именно жизни на земле? А какой из? — Маттео, пожалуй, впервые в жизни задумался о собственном возрасте, и эти вычисления явно не приносили ему радости и понимания, судя по нахмуренным бровям и что-то шепчущим губам. — Если по хронологии, то сначала была жизнь на небесах, и со временем там были проблемы. Потом падение и жизнь в Аду, но и там с определением времени было непонятно. Дальше были Адам с Лилит где-то тысячелетий… шесть назад? Наверное, так, — слегка неуверенно заключил Маттео. — То есть человек ты около шести тысячелетий? — непонимающе заключил Астор. — Человеком — меньше. Какое-то время после падения я находился на Искуплении. Отец хотел вернуть меня обратно и обещал, что за честную службу во имя Его вернёт на небеса. Однако продержался я недолго и забросил всю эту катавасию практически сразу после египетских казней. Это примерно тысячи три с половиной лет назад. — И все эти три с половиной тысячи лет ты воевал? — упавшая от шока челюсть Астора с гулким стуком покатилась куда-то под стол. Маттео только с усмешкой кивнул. — У тебя суперрегенерация? — угрожающе направив на друга палец, спросил Астор. — Нет, — тот мотнул головой. — Механические повреждения заживают как обычные человеческие, а вот к остальным я не восприимчив. То есть никакие бактерии, вирусы, паразиты и прочие патогенные твари божьи в моём организме не могут развиться. Никаких некрозов, гниений и так далее, только переломы, вывихи и ранения. — А где?! — оскорблённо вскрикнул Астор, указывая на абсолютное отсутствие каких-либо признаков сражений на Маттео. Фыркнув, тот в ответ скинул тапок и снял носок с левой ноги, продемонстрировав отсутствие трёх пальцев, явно кем-то отрезанных, а также застарелые ожоги на всей опорной части ступни. — Я немного отвлёкся, и один перс при Гавгамелах меня задел. Сняв футболку, продемонстрировал не только идеальное рельефное тело, но и звёздчатый пулевой след на плече. — Это от дезертира наполеоновской армии. После встал из-за стола и повернулся спиной, демонстрируя три огромных неровных длинных шрама. Два из них тянулись от лопаток и ниже, параллельно друг другу, а третий, более тонкий, их косо пересекал на уровне поясницы. — Косой — от секиры викинга, неудачно отвернулся. А два параллельных — от вырванных крыльев. Было больно. Натянув футболку обратно, присел обратно за стол и растопырил левую руку, показывая широкий след от ожога на безымянном пальце. — А это — от обручального кольца. Мы с Софией официально венчались. У меня ещё стопы с того дня обожжённые, но вторую уже демонстрировать не буду. — У тебя были крылья? — шёпотом ребёнка, услышавшего про Санта-Клауса, спросил Астор, широко раскрывая глаза. — Я же ангел, — Маттео смешливо фыркнул. — Сначала были белые, шесть штук. Потом чёрные после падения, четыре штуки; пару, закрывавшую лицо, я вырвал, с них постоянно сыпались перья. После, во времена Искупления, снова белые, шесть штук, которые я вырвал повторно. Пришлось… Марию просить ещё аккуратно мне их подрезать, чтобы обрубки не торчали, — закончил он, нещадно морщась. — Воу, — глубокомысленно выдал Астор. — А София — это на… — Картине, да. Я был женат в семнадцатом веке. — Она погибла от чумы? — Бубонная форма. — Прости. — Это было давно, — Маттео снисходительно улыбнулся. Четыре века действительно были солидным сроком, однако явно не для того, кто прожил десятки тысячелетий, и в глазах обоих светилось понимание неугасшей, но зарубцованной раны. — Весело, — Астор вытянулся, разминая затёкшие плечи. — Я о стольком хочу тебя спросить, но, думаю, это может затянуться на очень долгий срок. — Узнавание целого мира никогда не может быть коротким, — Маттео дёрнул уголками губ и пододвинул к Астору Око. — Помнишь его? Тот лишь кивнул, напряжённо поджимая губы. — Оно принадлежало Ватикану и его хранителю, Микаэлю. Тому самому ангелу, что скинул Самаэля и Люцифера в бездну. И оно открывает истинный облик при прикосновении. — То есть с ним я увижу твои крылья? — крепче сжав кулаки, поинтересовался Астор. — Нет, я всё ещё человек, и это моя истинная суть на данный момент. Забери его себе. Астор с опаской, через рукав байки, спрятал Око себе в карман. — И ещё один вопрос, — теперь уже настала очередь Маттео напрягаться. — Четыре года назад ты пересекался со странной высокой женщиной? У неё разноцветные глаза, синие волосы и лицо такое, будто она тебе успела в тапки нагадить. И полное отсутствие стиля. — Полька? — удивлённо приподнял брови Астор, невольно напрягаясь. — Она, конечно, выглядела экстравагантно, но просто спросила дорогу, уже не помню до чего, кажется, туристка. — Она не туристка, Астор, — Маттео устало выдохнул. — Она… очень древнее и влиятельное создание, скажем так. После встречи с ней ничего не произошло? — Девушку чуть дальше машина сбила. Кажется, если бы не эта… странная личность, под капотом мог бы оказаться я. — Должен был. Хлёсткий ответ Маттео заставил Астора вздрогнуть и поднять на друга удивлённые глаза. — Ты должен был тогда погибнуть, но тебя спасла Ди, отдав Смерти другую жертву в лице той девушки. Астор с шумом втянул резко ставший спёртым воздух. — Дай мне подумать об этом. Маттео понимающе кивнул и ушёл из кухни, предварительно подхватив прошмыгнувшую в двери Цайхен под брюхо. Немая наблюдательница злобно шикнула на подобный произвол и, довольствуясь кровоточащими царапинами на обеих руках, удобно улеглась. Что бы изменилось, погибни Астор именно тогда? Маттео полагал, что ничего. В мире. Однако для самого Маттео Астор стал тем самым неожиданным спасением, якорем и маяком в бушующем море, как когда-то стала София. Оба столь различные и непохожие друг на друга, но оба принесли одно и то же в жизнь Маттео. Желание жить. Маттео жил ради Софии, её любви и комфорта, однако не смог сберечь от очевидного. Сейчас Маттео даже не должен был толком запомнить Астора в изначальной паутине судьбы, однако его спасли. Цайхен громко замурчала, вытягивая передние лапы и так их и оставляя. Сейчас Маттео жил не ради Астора. И даже не для него. Он жил ради себя. И именно в этом заслуга единственного друга. Не жить ради Отца, не жить ради Самаэля, не жить ради Софии, а жить ради себя. Научиться наслаждаться каждым мгновением, несмотря на бессмертие и вечно идущую по пятам смерть. Многие бессмертные иные заводили себе таких же вечных любовников; та же Мария или Лука; ушедшие в тень божества сохраняли семьи, и только Абаддон был один. Всегда. Живя либо ради кого-то, либо вопреки всем. — Эй, — тихий голос Астора догнал его в островке памяти, когда взгляд сгоревшего дерева смотрел куда-то за картину сражённой болью жены. — М? — спросил Маттео, оборачиваясь с Цайхен на руках. — Как мне к тебе теперь обращаться? — всё тем же полушёпотом осведомился Астор, бледный и с неестественно ярким румянцем, будто методично похлопывал себя по щекам в попытках привести мысли в подобие стройного ряда. — Так же, — Маттео пожал плечами и улыбнулся. — Ладно, — Астор задумчиво кивнул и замолк, так же обратив внимание на портрет Софии. — Всё, что здесь есть, — это твоя память о прошлом? — Практически, — Маттео провёл свободной от Цайхен рукой по черепу птеродактиля. — Что-то я честно выкрал во время археологических раскопок. — Очаровательно, — безмятежно протянул Астор и вновь замолчал, глядя куда-то мимо. Маттео его не торопил. Весь путь осознания и принятия Астор должен был пройти сам, научиться смиряться с новым миром, чтобы после спокойно в нём жить, а не существовать, будто слепой котёнок. — Я… хочу узнать, кем она была. Та, чью жизнь я забрал. Маттео медленно кивнул и ушёл в гостиную, предварительно передав кошку в руки непосредственного хозяина. На журнальном столике покоился ноутбук, открыв который, Маттео довольно быстро откопал сводку смертников нужного года. — Ты помнишь тот день? — спросил он у Астора, молчаливым изваянием застывшим за его спиной и даже привычно не огрызавшимся на наличие доступа к неучтённым сайтам. — Семнадцатое июля, утро, — даже не задумавшись, ответил он. — Никогда не думал идти в бухгалтеры? — не замечая смены привычных ролей, Маттео пытался неловко шутить, в то время как Астор оставался спокоен, как могильный монумент. — Только на банкира, — флегматично обрубил тот. — Лисбет Вагнер, родилась шестнадцатого июля две тысячи семнадцатого года. Удачно отметила восемнадцатый день рождения, — дёрнул бровью Маттео и тут же получил лёгкий подзатыльник. — Не смешно, — нахмурился Астор. — Знаешь, где её могила? — Луизенштадтское кладбище, уже закрыто. Можем завтра утром съездить, когда пробок ещё нет. И позвони Ивон, она уже оборвала твой телефон и пообещала меня живьём вспороть, если не заставлю тебя с ней связаться, — произнёс Маттео, закатывая глаза и морщась от недавнего воспоминания разговора с бойкой мексиканкой. Точнее, метиской, но это не сильно важно. — Ой, — резко вернув подобие живости во взгляд, Астор метнулся к телефону, где, как предполагал Маттео, было около двухсот пропущенных. Благоразумно спасая уши от очередного ора, Маттео прижал к ним подушки от стульев и вовремя. Цайхен, возмущённая резким криком, уже успела спрятаться за диван, а Астор пытался пробить мгновенно оглохшее ухо. Спустя час попыток успокоить подругу, Астор устало завалился на диван, тут же приобретя грелку в виде серого комка шерсти на груди. — Всю душу из меня достала, прополоскала, обматерила и засунула обратно. Великолепная женщина, — выдал он устало под тихий смешок Маттео. — Тебе стоит выспаться. — После явления Сатаны я вряд ли засну. — Мария об этом позаботилась, не переживай. С кряхтением поднявшись и подхватив кошку, Астор медленно побрёл на второй этаж. — Ты тоже иди поспи. Будет обидно помереть от недосыпа в бессмертной жизни. Уже утром, кутаясь кто в лёгкое пальто, а кто в с трудом найденную в закромах куртку, готовились отправляться на кладбище. — Примерно направление я знаю, дальше сам, — садясь за руль, говорил Маттео. — Да понял я, — хмурился Астор. — А Мария не хочет подработать моим личным врачом? Я давно так хорошо не спал. — У тебя не хватит денег для подобных изысков, — фыркнул Маттео. — У её мужа слишком высокий чин в Ватикане, чтобы ты мог позволить себе тягаться с ним за внимание Марии. — А кто он? — скорее из остатков вчерашнего любопытства интересовался Астор, нежели действительно горя вопросом. — Государственная тайна, — Маттео усмехнулся с забавного недовольства друга. — Ну и ладно, — Астор сложил руки на груди, смотря на дорогу. — Сколько там ехать, минут двадцать? — Примерно, выехали мы достаточно рано, чтобы особо в пробках не стоять. Мимо проносились редкие зелёные зоны, множество невысоких домов и различных кофеен и закусочных, художественная галерея, Евангелическая церковь, Флинсбергский парк, Воскресенский собор и мечеть Ахмадийя, Фолькспарк-Фридрихсхайн, Музей Помады, Клайстпарк, развилка которого с высоты напоминала клевер, и парк Виктория. Само Луизенштадтское кладбище так же больше напоминало парк, в котором неясные умы художников решили разбросать свои мраморные творения на суд непрожжённой изысками публике, потому то тут, то там виднелись ангельские головы, в печали склонённые от чужой горечи утраты. Сглотнув резко ставшую вязкой слюну, Астор, не обращая внимания на припаркованный чуть дальше в тени серебристый внедорожник, направился по примерному маршруту, оставляя Маттео внутри машины. И каждое каменное изваяние смотрело на него пустыми слепыми глазами, будто обвиняя в собственной жертве и чужой смерти на его руках. Это он должен был прятаться под их холодными крыльями, а не невинная душа совсем юной девушки, что только начинала жить полноценно. Перед могилой Лисбет Вагнер, огороженной аккуратным убранным забором, уже стояла женская фигура. Её светлые, казавшиеся в утреннем свете серебряными, волосы короткими взмахами трепал ветер, а миниатюрная фигура, позабывшая о верхней одежде в суровую пору, ещё больше подчёркивала сказочность нахождения незнакомки на памятнике чужой смерти. Как и распахнутые перед ней каменные крылья белого изваяния. Астор бесшумно прошёл вперёд, ближе к заворожившему его созданию, становясь по его левую руку и всматриваясь в лицо, показавшееся неуловимо знакомым. Опустошённые серые глаза, едва прикрытые пушистыми чернёнными ресницами, смотрели исключительно вперёд, то ли действительно не замечая нового посетителя, то ли делая вид. — Кто вы? — тихо спросила совсем юная девушка со взглядом, в котором, казалось, никогда и не отражалась жизнь. — Я знакомый Лисбет, — с трудом продрав заиндевевшее горло, хрипло ответил Астор. — Врёте, — девушка всё так же не смотрела на невольного собеседника и, резко передёрнув плечами, обхватила их руками. Вздрогнув, Астор тут же снял куртку и накинул на хрупкие женские плечи, облачённые лишь в тонкий зелёный свитер. Его обдало едва уловимым запахом лаванды и имбиря. — Благодарю, — коротко кивнула девушка. — Так кто вы? — Я… видел ту трагедию. Проходил мимо, — с трудом выдавил Астор, за всё это время лишь мельком взглянув на могилу, ради которой так сюда и стремился. — А мы сидели внутри, — всё так же безмятежно рассказывала девушка о кошмаре. — Праздновали её день рождения. Возможно, поэтому вы мне кажетесь знакомым. Она, наконец, соизволила повернуться, впервые глянув Астору прямо в глаза, а тот… замер, разглядывая две родинки над её правой бровью. И воспоминания четырёхлетней давности болью стянули виски. Он помнил её совсем другой. Огромные пепельные глаза, горевшие первобытным страхом и неистовым желанием, тёплая копна кудрявых волос. Тяжёлая рука её мужа на собственной ладони, сжимавшая до хруста костей, и надломленный голос, молящий отпустить. За прошедшие четыре года она успела срезать всю свою гриву, выкрасив её в серебристый оттенок, сменить гордый орлиный профиль на хирургически выверенный нос и утратить всякие эмоции в огромных бездонных глазах. — Здравствуйте, Сара. — Мой спаситель, — она позволила горечи скользнуть по полным губам, искривлённым в подобии улыбки.
