В его смерти вините вампира

      Рина снова укололась иголкой. Капелька крови появилась, но не стекла, потому что ранка уже затянулась и перестала болеть так же быстро, как и начала. Нитки, похожие на дремучий лес, страшно торчали, путались меж собой и часто рвались. В такие моменты Рина с долгим тяжелым вздохом и причитанием расплела вышивку: «Дай мне сил, Святая…». Какая именно — не добавляла. Поможет одна — уже чудесно.       Была полная темнота. Весь дом пребывал в мертвом спокойствии, ничего не двигалось и не шуршало: не хлопали двери, на дворе не выли собаки и не била копытом Скорость. Пересвет, иногда взмахивая тонким белым хвостиком, спала у ног гостя.       Леви противился предложениям о том, чтобы Катарина застелила ему кровать или хотя бы диван (а она знает, как мало могут не спать люди!), и вот задремал на стуле. Рина прониклась к нему светлой жалостью, какая бывает у прихожан церкви, не стала тревожить. И даже погасила свет.       Все дела Катарина уже переделала и даже вышла на улицу к лошади. Рину очень поражали большие красивые животные. Однажды ей предложили на такой покататься, но она перепугалась и отказалась, скромно сложив руки за спиной.       День обещал стать чудным в своем веселье. Придется прийти в церковь в дорогом платье, о чем никогда не могло быть и речи. Дворянки тоже соблюдали святые каноны и не украшали себя к службам, а Рина — что? Явится в расписном желтом платье, по подолу расшитым жемчугом. Главное, что повседневном, с закрытыми руками и высоким воротом. А иначе такой грех!       Катарина стояла у зеркала и рассматривала себя, как рассматривают долгую работу: покрытый лаком стол, покрашенную стену или вязаный ковер. Длинные волосы вновь путались, их не взяла ни одна расческа, и Рина, топнув ногой, отбросила гребень в сторону. Стала поднимать локоны вверх, примеряя другие прически, и даже скрутила, подумав о пучке.        — Пересвет, с добрым утром, — обратилась Рина. — Ты поднялась ко мне? — погладила кошку с теплой улыбкой. — А время-то вовсе позднее. Нужно будить его.       Конечно, Пересвет ее не слышала, но Рина все равно проговаривала каждое свое действие вблизи кошечки. Та в поддержку мурчала, словно стала ее наставником.       Рина тихо спустилась по лестнице на первый этаж. Встав справа от Леви, наклонилась, тронула его за плечо:        — Уже четыре утра, просыпайся.        — Ха?       Леви впервые приснилась полная чернота. В голове гуляли неяркие мысли, они не давали ему подсказок и не запутывали. Он провалился в них и завяз, будто в болоте. Кажется, кожа все еще липкая. Омерзительно.       Аккерман выпрямился и выдохнул, кладя холодную ладонь на лоб.        — Ты будешь завтракать? — снова спросила Рина.       Первую ее фразу Леви вовсе не слышал, но отчетливо видел неясный силуэт Рины, похожий на затянувшийся кошмар.        — Нет, — отказал он.       Рутцен лишь хмыкнула и, пожав плечами, отошла.       Леви не мог ей довериться, все в ее образе казалось лживым и неестественным. Мертвая. Бледная и мертвая. Кожа такого цвета у трупов: он видел, он знает! Но Катарина не гниет. Вот и сейчас. Зажгла одну свечу, за ней вторую и уже третью. Дом стал оживать и наполняться рыжеватым светом. За окном ничего не было видно, но на нем причудливой росписью показался морозный узор. Резкий, похожий на иглы елей и ровные спирали.       Леви встал, разминая затекшую руку. И как он умудрился уснуть? Столько пялится в потолок в корпусе, ждет, пока мысли окончательно сожрут его, а здесь с такой простотой… еще и около нее.       Аккерман посмотрел в сторону Рины так, будто она недавно хотела его убить. Но она лишь поставила свечу на стол и обернулась.        — Я недавно грела воду. Можешь умыться. Только не бери все это за гостеприимство, ладно? — Рутцен снова взволнованно ходила кругами и поправляла серую шерстяную шаль на острых плечах. — Не переношу холода и грязи.       Леви изогнул бровь: это что, она его сейчас грязным назвала?       Уже через двадцать минут они шли по заснеженной дороге. Леви вел Скорость и не поднимал головы, но даже так издалека виднелись острые шпили. Церкви всегда строили огромными, высокими, добавляя тонких башен. В них никто не был и никогда не побывает, настолько они делались узкими. А колокол на самом верху был не больше, чем декорацией, ведь подняться к нему было нельзя. Эрвин однажды сказал, что это не только для прихоти, но и для устрашения: церковь растет над маленькими плотно застроенными домами, словно хочет достать небес и с них разглядеть каждый грех. Страшно-величественно!       Здесь же, в деревне, церковь была на пустыре. Об этом рассказала Рина. Она постоянно поправляла длинный шарф, как бы закрываясь, натягивала его до глаз. На ресницах появился иней, почти незаметный из-за ее бледной кожи. Катарина оделась для тридцатиградусного мороза (пусть на улице всего пятнадцать) и не доставала рук из глубоких карманов.        — С чего бы начать? — протянула Рутцен, вглядываясь в темное небо, укрытое звездами. — С Велтена, наверное. Правила, установленные им, соблюдаются беспрекословно. Например, нельзя просить большего, чем тебе дают. Потому что к тебе уже благодушны и расположены. Торговаться — дурной тон. Звать друг друга лишь на Вы. И, если все садятся за стол, садишься и ты. Без вариантов…        — И что, он правда приказал выполнять это? — переспросил Леви.        — Что ты? Нет, конечно. Мы просто поняли его.       Ледяная корка, как сахар, с хрустом трескалась под ногами.        — Нельзя здороваться первым, я тебя представлю. Если кто-то покажется тебе резким, постарайся не перечить. Ты человек, — предвещая его будущие вопросы, дополнила Катарина. — Это многое решает. Они считают вампиров высшими существами. Когда я была подростком, мне казалось, что они чувствуют страх, — и сама замерла, вглядываясь в редкий лес.        Леви забыл все вопросы и обернулся к ней:        — Ты чего?       Она искала в сереющем снеге опасность, будто ожидала саму смерть. Вот-вот появится из-за дерева и протянет костлявые руки! Не оставляя следов, подойдет ближе.       Задул ветер. Рина попятилась и сошла с дороги.       Аккерман тоже насторожился, высматривая монстра. И увидел худую, высохшую темную… собаку.        — Ты из-за пса так?       Рина будто вернулась в реальность и дрогнула, сгорбив плечи:        — Нет, пошли, — быстрыми шагами нагнала Леви и, схватив его руку, потянула вперед.       «Сил у нее не занимать!», — пронеслось у Аккермана в голове.        — Да остановись же ты! — воскликнул он.       Катарина отпустила Леви и резко застыла:        — Прости. Давай поторопимся, не хочу опоздать.       Церковь ничем не уступала тем, что возводились в оживленных городах. Большая, острая, но светлая. Людей у дверей почти не было, все они говорили тихо и не спешили заходить. Вокруг толпы петляли мальчишки, смеялись, пытались бить друг друга ветками, но никто не обращал на них внимания. Одна лишь Рина сторонилась, пропустив Аккермана вперед, только бы он закрыл ее от маленьких «разбойников».        — Ты верующий? — спросила Катарина осторожно.        — Нет, — Леви открыл тяжелую дверь, Рина заскочила в церковь первая.        — Ничего, — разочарованно сказала Рутцен. — Вера всегда находит человека. Богини милостивы, они готовы простить даже такое. Если захочешь, расскажу несколько легенд про одну из Святых.        — Не нужно, — отказался Леви тут же.       Рина сразу нахмурилась и прошла к последнему ряду, к пустым лавкам. Никто не занимал их, кроме немощных стариков, да и те желали приблизиться к божьему посланнику и успокоить душу под его молитвы.       В нос ударил приторный сладкий запах благовоний. Жженый воск добавлял горечи, но голова все равно закружилась, перед глазами поплыло. Поэтому Леви не выносил церквей и всегда оставался снаружи, а когда не мог, часто морщился. На него косились с непониманием и испугом, но он не замечал. Когда заметишь, если их лица для него в тумане? Если верующие жгут благовония для жертвы Божествам, они явно ненавидят их в глубине души! И яркий мятный запах в доме Рины покажется приятным после такого.        — Я побуду с тобой здесь, — сказала Катарина, расстегивая теплую шубу. — Мы пришли раньше многих, уйти нам тоже стоит раньше, пока солнце не станет слишком жарким.        — Ты правда можешь сгореть? — он выглядел задумчивым и вновь смотрел в пол.        — Да, — Рутцен села и стала поправлять шаль на плечах. — Будет время — покажу.       Она продолжала рассказывать столько, что любой мог бы посчитать ее глупой. Имей Аккерман такие слабости, старался бы их скрывать от незнакомцев из прошлого: он их не знает и знать не хочет. Вера Рине была слабая, но она каждый раз разгоралась из-за надежды на справедливость. Найти убийцу — это непростая задача. А когда этот убийца вампир, еще и непонятная.       Леви чувствовал себя идиотом, пока продолжал полагаться на ее слова. Она определенно преуменьшает, преувеличивает или врет.        — Да, Леви, — Рина прервала тишину. — Скорее всего, тебя будут игнорировать, если ты захочешь заговорить. Я про Ковацс. Не удивляйся.        — Звучит, будто они простые надменные аристократы, — Аккерман по привычке скрестил руки на груди. — Я общался с такими, — он шикнул, припомнив все те приемы, что посещала разведка, только бы найти спонсоров для будущих вылазок.       Да, сейчас Леви был бы не прочь вернуться в то время и выслушать скучнейший диалог Эрвина с каким-нибудь графом. Аккерман вздохнул. Прошлое никак не отпускало.        — Обычные аристократы выше тебя по статусу. Но они люди, смотрящие на сыновей, как на конкурентов. Вампирский клан — это другое. Это… будто один организм. Если ты войдешь в их окружение, тебе разложат все карты, но уже не отпустят. Тебе нужно быть на границе, чтобы успеть сбежать.        — А что ты? — спросил Леви, посмотрев ей в глаза.        — А я не удержалась, — улыбнулась Рина.

***

      Служба прошла без особенностей и интереса. Леви старался не уснуть и часто мотал головой, зато Рина ловила каждое слово священника с таким удивлением приоткрывая рот, будто это не очередной пересказ истории про Сину.       Ее глаза сверкали, как драгоценные камни, она действительно наслаждалась происходящим, а в молитве забывалась и заканчивала безмолвное шепотом, перестала быть резкой и часто замирала, складывая руки возле груди.       «Ты совсем ничего не понял?», — разочаровано поинтересовалась она в конце, а как увидела раздраженный взгляд Аккермана, громко выдохнула: «Ладно, идем».       Они добрались до окраины города без труда. Шел мелкий красивый снег. Идеальный день для зимы: в меру морозный, снежный, солнечный.       Особняк, принадлежащий Ковацсу, оказался достаточно большим, но за прутьями высокого стального забора было видно, что вампиры не сажали садов и не ставили статуй, которые любили прочие аристократы. Один лишь темно-синий дом пестрым пятном выделялся на фоне серого неба и белого снега. Все окна были зашторены.       Возле входной двери Катарина сняла перчатку:        — Я обещала показать, совсем забыла, — проговорила она тихо.        — Зачем сейчас? — Леви удивленно обернулся.       Жечь себе руку перед тем, как зайти в особняк? За дверью уже слышались гулкие шаги, как часы, отсчитывая секунды до провала. До какого провала? В груди грелась тревога.       Кожа Рины не горела, но очень быстро краснела, как при ожоге, становилась вовсе багровая, трескалась. И все это за каких-то три секунды. Леви задержал дыхание и подумал, что скоро задохнется. Страшное зрелище. Можно умереть от солнца, под которым живет весь мир. А ты один в его немилости.        — Дальше хуже, — Рина убрала ладонь в тень.        — И зачем ты это сделала? — Леви нахмурился.        — Да я быстро регенерирую, — махнула она. — И, главное правило дома, — повернулась в сторону Аккермана. Густой белый пар вырвался из ее рта. — Осторожно с распусканием рук…       Леви непонятливо глянул на нее: он же не собирался никого бить?       Подумать над ее словами не удалось.       Действительно тяжелая гигантская дверь открылась перед Катариной с поражающей легкостью. К тому же, в нос ударил резкий запах мяты. После церкви он не казался отвратительным, даже приятным, едва сладковатым и почти привычным.       Учтивый дворецкий, не поднимая лысой головы, указал рукой в глубь поместья. Но Аккерман застыл в просторной прихожей. Каблуки звонко стучали по темному дубовому паркету, уложенному в квадраты, укрытому бордовым широким ковром с золотыми узорами ветвей и птиц. Бежевые стены добавляли пространства, а картины по обе стороны — незаурядные пышные пейзажи с сочным зеленым — шарма.       В стороне висели шубы и пальто, в ровную линейку стояла обувь с одним только пропуском в середине.        — Леви, Вы идете? — спросила Катарина высоким голосом и совершенно иным тоном. Более легкомысленным и с предполагающейся усмешкой в конце. Впрочем, ее вампирша не добавила.       С плеч Рутцен сняли пальто:        — Г-сп-жа, — глотая гласные, обратилась горничная маленького роста с округлым лицом. — Все скучали по Вас! Ну же, давайте свою шубку, — добавила она между делом, забирая у улыбающейся Катарины одежду.       Леви прищурился, высматривая клыки и у служащей, но нашел их у другой девушки, незаметно подкравшейся сзади:        — Позвольте-с? — попросила она уже его одежду.       Леви снял шинель и подал быстрой горничной, когда Рина звала за собой.       Впереди была свободная лестница, освещенная крупной блестящей люстрой, с лаковыми перилами, с таким же красным ковром, укрывшим все ступени. Но Катарина, на нее не взглянув, свернула налево.       Рина выглядела под стать особняку в этом шерстяном желтом платье, похожая на стеклянную новогоднюю игрушку в богатых домах: поражала своей стоимостью, красотой и бесполезностью в любой другой день в году.       К образу раздраженной Рутцен добавилось эмоций и чувств. Она вела себя живее, ее кожа стала более желтоватой, хотя это не добавляло красоты. Зато пышные взъерошенные кудри сами собой опрятно складывались на плечах. Казалось, Рина всегда была торжественной без поводов: росла среди парчи и драгоценностей, после обеда к ней жаловали учителя с хитрыми глазами и значимым видом, а к вечеру, как солнце уходило за горизонт, она сидела перед круглым зеркалом, высматривая на лице изъяны и, не находя их, уходила спать. А Леви показала себя ненастоящую.       Они прошли еще несколько картин, на которых Аккерман смутно успел высмотреть людские лица, но они все были одинаковыми в воспоминаниях. Только один портрет отличался — самый последний. Девушка на нем выглядела совершенной куклой, с открытым взглядом и спиральными блондинистыми волосами, сама до невозможности воздушная в окружении розовых цветов…       Рина и Леви вышли к первой гостиной. Окна в пол были зашторены темным полотном с золотой отделкой. Да и все здесь пестрело достатком, многие детали Леви уже не запоминал: статуэтки, картины в рамах, ковры и диваны, стулья с изогнутыми мягкими спинками, маленькие овальные столы. Эти вещи были красивы и даже хороши, но все еще создавалось неприятное ощущение запрятанного капкана. Вампирский особняк однажды поглотит своим величием.       В углу комнаты, на кресле, был мужчина. Он сидел фривольно, вытянул длинные ноги и держал в одной руке фиолетовую книгу, другой обнимая стройную девушку. Она забросила ноги на мебель, но, заметив пришедших, тут же опустила и поправила задравшееся платье. Сделалась неприметной, Леви ее и не разглядывал.       А вот незнакомец его тревожил.        — Кэтрин! — воскликнул он, поднявшись за одно движение. Раскрыл руки для объятий, и Катарина, поддавшись его напору, обняла его в ответ. — Вы все-таки перестали прятаться и вышли в свет?        — Все потом! Исаак! — заныла Рина. — Познакомьтесь же с моим другом, — она отошла к Леви и поравнялась с ним. — Капитан Разведывательного корпуса Леви Аккерман.       Леви без особых эмоций кивнул, как бы подтверждая, что Катарина сказала правду. А Катарина ли?       Ее назвали Кэтрин. Аккерман решил не спрашивать, но запомнил. Сейчас было важнее понять, что за человек (вампир) стоит перед ним.       Леви посчитал Исаака Ковацса неопрятным мужчиной с мятой свободной рубашкой. Но она не казалась инородной и так осторожно вписывалось в образ полного лентяя, что представлять Исаака в строгом костюме было бы странно. Да и на вид ему около тридцати из-за угловатого сухого лица и прямого носа.        — Рад приветствовать, — вампир неторопливо протянул руку, наклонившись вперед. Темные волосы коснулись его плеч. — Я Исаак Ковацс. Будьте, как дома, — он улыбнулся настолько доброжелательно, что можно было посчитать его интеллигентом, но не будущим другом.       Леви нехотя ответил на рукопожатие, высматривая в чужих глазах красноту. Но они были карие.        — Так вы объяснитесь? — продолжил предыдущий диалог Исаак. — Почему тебя не было дома неделю? Велтен зол, все мозги мне выел. Чуть свет, так снова его ворчание: «Вот чертовка! Ушла, ничего не сказала». А я, знаешь ли, сплю, — даже злость у Исаака выходила ленивая и медленная. Там, где стоило повысить голос, он блаженно закрывал глаза.        — Я была занята! Просто хватит засыпать в гостиной. Да и, помните, обещалась помочь с одной статьей. Ездила в Сину в начале недели…        — И не зашли к Марселле? — изогнул бровь Ковацс.        — Прошу Вас! — нахмурилась Катарина. — Я же не стану отвлекать ее.        — От вечеров, балов и банкетов? Не смешите меня и в следующий раз обязательно заезжайте к ней! — Исаак очертил круг кистью руки.        — Как только представится возможность, — согласилась Рина с явным пренебрежением.        — Конечно, возможность! Двадцать пятый год живете и жить еще сотню лет, а уже с легкостью даете обещания. Осторожно, Кэтрин, они свалятся Вам под ноги, не удержите в руках, — Исаак обошел ее кругом, кладя руки в карманы брюк.       Его поучительные слова, которые показались бы другим ненужными и лишними, нашли отклик у Леви. Обещания — это действительно страшно. Сначала ты говоришь: «Обещай мне помочь с бумагами», — а потом стоишь перед его могилой и не понимаешь, в какой момент бумаги превратились в «Выживи» и почему обещание не сдержали. Вот же мрак!       Леви отвернулся от вампира и посмотрел уже на Рину.       Рутцен просто улыбалась, как и до этого, одними уголками губ. И, сдержав радость, произнесла:        — Что Вы все обо мне? Как неправильно по отношению к капитану Аккерману.        — Ох, точно. Простите мне мою грубость, — Исаак наконец обратил внимание на Леви. — Вы же знаете, как это бывает с детьми? — он сделал два шага назад и снова сел в кресло. — Садитесь тоже, — указал на диван.        — Какой же она ребенок? — шикнул Леви, садясь напротив.       Ковацс пожал плечами. Тогда Рина пояснила:        — Он знает…        — А какой не ребенок, если моей дочери двадцать один, если я в два раза старше? Кстати говоря, станете, Кэтрин, всем рассказывать свои секреты, останетесь без секретов.       «Вот так очевидность», — пронеслось у Леви в голове.        — Он мой старый друг, — начала Рина. — Дружба с секретами меня не устраивает. Вы же привели в дом любовницу, а почему я не могу привести друга? — Рина заулыбалась.        — Но о ней знал Велтен, — Ковацс посмотрел на Катарину исподлобья.        — Он мне разрешит, — Рина поджала губы.       Повисло недолгое молчание.       «Если он вдвое старше Катарины, ему где-то пятьдесят?», — Леви еще раз окинул Иссака взглядом. Он выглядел ровесником Леви, но одевался старомодно и не сочетал вещи. Казалось, что Ковацс подошел к старый гардеробной своего деда и вытащил пару рубашек наугад. Какая шире, ту и надел.       Леви всматривался в ковер под ногами и продолжал рассуждать, пока появилась возможность. Леви отчего-то ждал ужасного монстра, но встретился с надменным мужчиной странного возраста. Оказалось, что вампиры только настораживают и раздражают, будто обычные аристократы. Что отличает дом вурдалаков от любой графской семьи? Клыки, не сильно заостренные уши, боязнь солнца. И они…        — Я же сказала следить за руками! — воскликнула Рина, вскакивая с дивана. — Леви, ты что, не видишь, что он сейчас вцепится тебе в руку?       Аккерман, как ошпаренный, вскочил с дивана.       Катарина с трудом удерживала на руках маленького мальчишку. Он извивался ужом и что-то пищал, кричал, бил ее по рукам.

…Они пьют человеческую кровь.

       — Марий, даже собаки так себя не ведут! — закричала на мальчика Рина.       Леви, отходя от шока, коснулся левой руки. По ней прошелся неприятный холодок.        — Кэтти, пустите! Пустите меня! — заныл Марий.        — Ты обязан извиниться, слышишь меня? — продолжила Катарина, поставив его на пол, но не отпустив крошечной руки.        — Да вы издеваетесь, блять? — это единственное, на что хватило Леви.        — Извините пожалуйста! — справа раздался звонкий женский голос.       Выбежала тонкая, как веточка, женщина с длинными темными косами. Она часто убирала их с плеч, выглядела взволнованной. Схватила Мария за руку и ударила его, как матери бьют детей, без особой силы. И все-таки ребенок зарычал, а потом разрыдался, хватаясь за ее зеленую непышную юбку.        — Какая неудобная ситуация, — Исаак наконец поднялся с дивана. — Это моя жена, Гаяния, и Марий. Не обижайтесь. Что же! Дети!       Леви покосился на него:        — Да это…        — Исаак! — перебила Рина с совершенно счастливым лицом, когда схватилась за его руку. — Что Вы говорили про бал?       Ковацс удивленно взглянул на нее:        — А я говорил? Ах, да. У нас завтра бал. Знаете, приходите оба. Будем рады видеть вас. Вам нравится оркестр Стохеса?       На фоне все еще рыдал ребенок. Все еще тихим злым голосом ругалась аккуратная жена.        — Очень, — съязвил Леви.