В его смерти вините вампира

      За окном ярко сиял месяц, россыпь звезд напоминала Руфине о картине, которую она давно-давно видела в музее, но так и не решилась подойти прочитать название, узнать об авторе. Чудесное синее небо, написанное маслом, осталось в ее памяти мутным и неярким, как любое детское воспоминание. Удержались в памяти лишь желто-синие огоньки по углам и в центре.       Было много моментов, про которые хотелось поскорее забыть. В основном грубые слова или их отсутствие, всепоглощающая липкость, тяжесть разума, сухие, невосстанавливающиеся руки со слезами и царапинами.        — Руфи, подойди, — громко позвала Марселла.       Руфине не нравился ее голос: он обволакивал, забирался в уши, как волшебная мелодия, а потом разрывал голову изнутри. Каждый раз, когда старшая сестра кричала, Руфи оборачивалась и искала свои мозги на стене. Вдруг правда вылетели?        — Чего вы хотите? — Руфина положила руки на спинку розового кресла и посмотрела в зеркало на сестру. Да, Марселла красивая, просто прекрасная, какой была все время: не мертвецки бледная, а снежная, с вьющимися золотистыми волосами. Самая человечная из всех Ковацс, взявшая лучшее у родителей. У Селлы яркие карие глаза, аккуратный, едва вздернутый нос и пухлые, бантиком, губы. Образец совершенства, живая статуя Святой Сины, девушка из сказок и бывший пример для подражания маленькой Руфины.       Бывший, потому что ныне Руфи одолевает огромная зависть и злость. У сестер разница в шесть лет, а это такое ничто для вампиров! Но Селла уже дебютировала в обществе, пока Руфина заперта в своем теле, как в самой крепкой клетке.       Конечно, Марселла ходила в коротких пышных платьицах в детстве! Но на пятнадцатилетие отец купил ей длинное, без рюш, с дорогой золотой отделкой. Завидовали все: младшая дочка, жена, любовница.       А Руфи в свои пятнадцать — вылитый ребенок! Выглядит, как десятилетняя девочка с пухлыми щеками, большими круглыми глазками! Одевают ее соответственно: каждое ее светлое платьице не обходится без темного, почти черного воротника, ведь на нем не так заметна пролившаяся кровь.        — Где ты была? У Трине? — спросила Марселла, перебирая разноцветные блестящие кольца. Они мягко гремели в маленькой шкатулочке, когда Селла искала нужное.        — Я ей помогла и только, — Руфи с обидой увела взгляд.        — Не ройся в бумагах дяди ради нее. Ты же видела Леви Аккермана? Ты следила за ним, не так ли? — Марселла не улыбалась, сидела со строгим и задумчивым и видом. Она высматривала на своем почти идеальном лице это «почти». Вот, вот, справа ресничка не такая черная, как другие, да и помада явно не того оттенка, как хочется.        — Селла, отец сказал, что он го-ость, — протянула Руфина. Маленькая вампирша начала плести тонкую жидкую косичку из своих волос от волнения и нервов.       «Разве я виновата в том, что тебе дали именно эту комнату? Отстань, я просто хотела посмотреть в окно!», — воскликнула Руфина в мыслях.        — Нет, Руфи, — Марселла развернулась, зазвенели золотые украшения, качнулись длинные сережки в ушах. — Он пришел с Трине. Ты замечала, чтобы она хоть раз приводила в дом друга? Ей просто не с кем нас знакомить. Иначе зачем так позориться: то приходить, то уходить. Она не вольная кошка! Это на балах Трине общительная до неприличия, флиртует с нашим дядей на глазах стольких людей… Просто шлюха, — Селла шикнула.       Марселла напомнила Руфи злых женщин с базара. Руфина поморщилась. Обычно они некрасивые, краснощекие, с опухшими лицами и кричащей детворой вокруг. Грязные дети суетятся, падают, хохочут и дерутся, зато самая старшая из них обычно смирная, напуганная и неподвижная, как деревце. Руфина однажды долго стояла и смотрела на такую семью. Ковацс все обходили, ведь она хорошо и дорого одета (как сейчас помнит, серенькое короткое пальтишко и муфта в руках), а значит, пришла не одна и лучше ее не толкать. И лучше бы Руфи прямо сейчас оказалась на том базаре в промозглую осеннюю погоду, наблюдая желтые листья в лужах и белый дым в воздухе, чем продолжала слушать сестру.       Марселла — это солнце. Все ее любят, а она, наверное, никого. Настолько часто оставляет ожоги.        — О чем вы, Селла? Ринэ не такая! Разве стала бы она приводить в дом кого-либо ради слухов? Этот разведчик, Селла, никто иной, как дядин гость. К нему всегда было сложно подступиться, как к воротам замка Ее Величества, а к Ринэ легко!       При упоминании Хистории Марселла вытянулась и нахмурила светлые, почти невидимые брови:        — Да мало ли! Уйди, глупая, — Селла махнула на младшую сестру рукой. — Ничего ты не понимаешь, мала еще!        — Мне пятнадцать и пять месяцев, — строго произнесла Руфи и, шаркая ногами о ковер, направилась к двери. — Если, — добавила тихо. — Если я что узнаю, скажу тебе. И ты скажи, хорошо?        — Скажу, — прошептала Марселла и подозвала Руфину к себе. Та подбежала, нагибаясь, точно ее кто-то мог увидеть с окна. — Я когда сказала, что дядя опоздал из-за убийства, так разведчик сразу спросил, кого убили. А до того игнорировал меня!        — А кого убили? Отдать бумаги я отдала, а смотреть страшно было…        — Не знаю, человеческую девчонку какую-то. Да ты не переживай, она проститутка, к дяде не явятся с правительства.        — Разве об этом стоит переживать?

***

      Леви было неуютно. Кабинет, где приняла их мадам, не располагал большим пространством. Рутцен сидела слишком близко к Леви, а сутенерша была всего в трех шагах от них, за невысоким столиком. Женщина держала в руке затушенную сигарету и с широкой улыбкой наблюдала за Катариной.       Леви смотрел на Рину, она — на него. Вроде план был обговорен заранее, а начать Катарина все равно не решалась. Собственно, зачем вообще было что-то обсуждать и рассказывать, если…        — На самом деле, миссис Рид, я к вам по важному и грустному вопросу. Но мне так не хочется вас расстраивать, — Рина прикрыла глаза.       Из-за тусклого желтого света были видны подтеки на стенах. Леви стал машинально искать ведро или таз глазами. Нашел справа, в углу, даже заметил, как одна капля упала в него с потолка.        — О, детка, меня уже ничего в этой жизни не расстроит, — произнесла миссис Рид с нежностью и тихо рассмеялась. В ее взгляде читалось смирение и усталость, женщина тяжело вздыхала и часто задерживала взгляд в одном месте, словно что-то вспоминая. И не ясно, приходили ли к ней мысли. Может, она лишь делала вид. — Лучше скажи, — продолжила сутенерша, — как твоя жизнь? Как брат?        — Август обещался приехать, — проговорила Катарина, приподнимая уголки губ. — Но сами понимаете, он недавно женился, зачем ему с другого конца стены ехать?        — Тоже верно. У меня в его возрасте все мысли были о муже, — вдруг мадам рассмеялась. — Но и ситуация была иная! Я же рассказывала, как он получил у хозяйки разрешение на женитьбу со мною?        — Конечно, — Катарина сложила руки на коленях. — Раз так пять…       «У нее еще и брат есть?, — подумал Леви. — Неужели родной? Тогда это объясняет, что она делает на поверхности».       Но даже если Леви находил ответ на один вопрос, в голове тут же возникал другой. Сейчас Рина, как с подругой, болтает с сутенершей, недавно танцевала на балу с лидером вампирского клана (вероятно, одного из основных), но ходит все равно с Леви, лишь бы он оказался в долгу. Что он такое может, чего не сделает тот же Велтен Ковацс?        — …И тогда он положил перед нею на стол, как сейчас помню, двадцать тысяч! Еще и хлопнул по столу, хлопнул! Прямо перед нею! — мадам заканчивала историю про своего мужа в шестой раз. К сожалению, начало Аккерман прослушал. — Она смотрела на него с такими большими глазами! А он взял меня за руку, прижал к себе..!       Катарина не радовалась. Может, ее утомляли повторы чужих историй, а может, в них было столько личного, что Рине становилось неловко. Она сидела, опустив голову, перебирала в руках юбку, другой раз длинные кудрявые волосы. Они были слишком пышными, казались растрепанными, лезли ей в глаза и закрывали лицо, если Рутцен не пользовалась лентой. Леви не понимал, как Катарина с ними живет.        — Мадам, — позвала Рина. — Я же по делу.        — Ах, да! Как же я могла забыть! — вздохнула женщина. — Ну, давай.       Вот только Катарина молчала и смотрела на Аккермана с обидой, точно он нечто ей обещал, а сейчас позабыл. Рина опустила подбородок, глядя на Леви снизу вверх, еще и смешно нахмурила брови. Поэтому говорить стал он:        — Несколько дней назад умерла девушка, работающая у вас. Не буду ходить вокруг да около, расскажите больше.        — Тема очень интересная: мне как раз для статьи, — дополнила Катарина, захлопав ресницами в предвкушении.       Ради чего на самом деле она так старается?       Мадам развела руками:        — Да что я расскажу? Она у меня проработала меньше месяца. Я и не знала ее почти. Только успевала ругаться: «Алека уйди с кухни, Алека возьми клиента Карины на себя». В общем, базовое, бытовое, — Рид незаинтересованно пожала плечами.       Все притихли. Тогда Рина пнула носком сапога ногу Леви.        — Конечно, кто в четырнадцать будет рад такому? — произнес Аккерман и скрестил руки на груди.       «Ненадолго ее хватило», — подумал он.       Взгляд Мадам дрогнул, она стала всматриваться в Аккермана с сумасшедшим видом:        — Семнадцать… Все вы факты извращаете.       Катарина выпрямилась, посмотрев на двоих с испугом:        — Она еще совсем ребенок! Почему вы не говорили, я бы прочла молитву об умершем ребенке, а не взрослой! — Катарина закрыла рот рукой, будто в первый раз слышала про ее возраст, а не сама этим вечером про него рассказала.        — Не ребенок она! — возразила мадам.        — Кто так может? — Леви повернул голову на Рину. — Это же статья.        — Ах, Бог накажет! — добавила Катарина, не сводя глаз с Леви.       Мадам задергалась, повернулась вправо, потом влево, снова грубо проговорила:        — Да что вы знаете! Поживите с мое!        — Святая Роза не одобряет такое, — Рина смахнула с щеки слезу.        — Не расстраивайся, — Аккерман пожал плечами. — Я напишу заявление и ее оштрафуют. Богини рады штрафам?        — Только большим! — оживилась Рина. — «А ежели провинился, так искупи вину свою правдою или»…        — Так! — крикнула мадам, прерывая ее.       Рина тогда совсем расстроилась и закрыла лицо руками, зарыдав:        — Так врала! Так врала! А теперь кричит на меня! Леви, ты представляешь!        — Ну, бывают плохие люди, — Аккерман мотнул головой. — Был у нас один предатель в разведке. Интересно, где он сейчас?        — Где? — спросила Рина, приблизившись к Леви еще сильнее.        — Умер, — Аккерман кивнул, как бы подтверждая свои слова.        — О бо-оги-ини..! — протянула Рина, потом поглядела на мадам. — Это он еще славно отделался!        — Вот сукины дети, — Рид вскинула брови.

***

      Я снова сидела тут, среди грязных ящиков на тряпках, и держала в руке метлу. Такие ситуации, что показались бы иным пугающими или глупыми, давно меня не смущали: кладовка — единственное место, куда мадам не полезет искать, просто побрезгует.       Девочки же меня любили и никогда не выдавали, а если им приказывали меня бить, били слабо и часто считали удар за три. В ответ я их любила, любила сильно, часто обнимала и каждой улыбалась, как родной сестре. Я не замечала их коротких платьев, потрепанных волос и отсутствия документов в кармане. Они все не имели для меня имён, звались «радостью», «драгоценностью» и «моим солнцем».       От пыли чесался нос, в глазах рябило из-за темноты. Я не любила мрак, всегда, как говорила мама, тянулась к свету, ведь была его маленьким лучиком. Иногда мне даже думалось, будто я особенная, мне предначертано что-то большое и значительное, вроде спасения человечества.       Маленькой, я часто бегала к воротам, чтобы наблюдать за военными. У них высокие лошади, заточенные клинки, но такие невозможно-добрые глаза.       Как сейчас помню: конь бьёт копытом, пыль летит в стороны, люди по сторонам уже не рыдают, ведь привыкли. Да и глупо, наверное, оплакивать живых. Я никогда такого не делала, наоборот, несла бойцам цветы, сильно сжимала их в руках, но никогда не могла подарить. Было так страшно попросить их нагнуться, словно от этих моих слов собьется весь настрой, боец разозлится, обругает меня…       Мне было всего десять, но от недоедания я совсем не росла и однажды со мною ростом сравнялась богатая девочка, внучка одной госпожи, у которой служила моя мать. Вот только девочке было семь! Я сильно плакала, в одиночестве собирая новые цветы, мне даже казалось, что мои слезы упадут на лепестки и прожгут их, подобно кислоте.       А потом я шла к воротам и снова смотрела на разведчиков, а они на меня — нет, потому что я маленькая, неприметная и ничего не говорящая.       Последние свои глотки свободы я тоже делала подле них. При мне уже не было документов, буквально на соседней улице заполнялся билет, я ж стояла, ещё никем нетронутая, а главное не убитая собственными мыслями, совестью, без цветов. У меня не было времени их нарвать и не было денег, чтобы купить.       «Ты сегодня без цветов», — обратился ко мне боец.       Я перепугалась, почувствовала, что ноги подкосились, и промямлила: «Удачи вам за стенами!».       Солдат рассмеялся, поблагодарил и вернул взгляд на командира. А я была счастливее всякого в этом ужасном и грязном мире.        — Выходи, мадам ушла! — голос Лили заставил меня взглянуть из чулана.       Свет не слепил глаза, но Лили настойчиво тянула меня на улицу. Там — мрак, с этой стороны улицы мало людей, посетителей сюда не пускают, а работники боятся сугробов.        — Стой тут, — приказала она и набросила на мои плечи некрасивую серую шубку, облезшую в некоторых местах. — Мы проводим мадам к герцогу, и я ворочусь за тобою!       Осталось лишь кивнуть. Лили скрылась в доме.       В руках тлела свеча. Она уже догорала, весь воск плавал на дне подсвечника, а я дула на него, будто могла заморозить. Опомнилась, лишь когда погасла свеча.        — Глупый ребенок, — донесся голос позади.       Я не поворачивалась, мои ноги точно вросли в землю. Стало страшно, но внутри я твердила, что это просто заблудший клиент. Мне так нужно было хоть раз отдать им цветы..!

***

      Лили снова разрыдалась. Катарина положила ладонь ей на руку, а Леви заметил лишь то, насколько бледный у Рины цвет кожи. Совсем серая, особенно в сравнении с человеческой.        — Ты не виновата! — повторила Рина.       Черные тени расползались по стенам, бордель стал настоящим домом с призраками. Шторы подлетали от сквозняка, Леви поежился, положив руки в карманы.       Он был далеко не в восторге от этой ситуации.        — Неправда! — продолжала выть Лили. — Мне надо было послушаться мадам и привести ее!       По покрасневшим щекам Лили стекали слезы, девушка усердно вытирала их руками. У Лили были особенно страшные глаза: сумасшедшие, потемневшие, а зрачки бегали от человека к человеку.        — Не переживай, святые все простят! — ласково обратилась Катарина. — Я попрошу священника помолиться за её душу!        — Да какая мольба?! — воскликнула Лили, резко вскочив с места. — Она умерла! Ей проткнули шею! Как твои святые это изменят? Они позволили ей умереть! Или они изначально защищают только невинных? Так ты сама не невинная, хватит спектаклей с верой!       Леви заметил, с каким мрачным выражением лица Катарина это слушала.       «Мне что, разнимать их придется? Ещё бы утащить этого вампира», — ужаснулся Аккерман.       Тогда же Леви взял Рутцен за плечо, сжал крепко, даже надавил, потому что Рина не менялась в лице и оценивала Лили, как то делают звери, если видят добычу или опасность.       Вот прям сейчас. Сама. Бросится. На шею! Клыками. Они у нее острые и часто видны, потому что у Катарины вечно приоткрыт рот.       Рина, кажется, стала успокаиваться. Выпрямилась с важным видом, скрестила руки на груди и забросила ногу на ногу. «Все, моей доброты больше не жди!», — будто ее реплика.       Никто из работниц борделя не вмешивался. Они жались друг к другу и испуганно наблюдали.        — Девочки, давайте не будем, — спокойно попросила мадам, спускаясь с лестницы. — Все это дело прошлого. Убийство скоро расследуют, Лили уже наказали. Одно грустно: Алека красивая была. Кудрявая, темненькая, прямо как ты, — Рид посмотрела на Катарину.       Леви резко повернулся в сторону Рид и нахмурился.       Рине было все равно: она стала еще проще, еще сдержаннее, цокнула языком и поднялась.        — Идем, Леви. Что у них узнаешь, все глупые, все ничего не стоят.       Айрис, что просила звать себя Кариной, с детской досадой смотрела ей в след. Поймала платок, спавший со светлых волос:        — Подождите! — воскликнула она и сразу вжала голову в плечи.       Аккерман, успевший направиться за Риной, остановился.        — Алека… Она же мечтательница, она ваш корпус провожала каждый раз. Но боялась дарить цветы, — Айрис сунула руку в карман и достала золотую брошь в форме ласточки. — Заберите ее. Заберите ее брошь, — дальше Айрис шептала, а ее розоватые губы вытягивались в ниточку. — Цветы… цветы она все равно уже не донесет, — по щекам скатились крупные слезы.       Леви зажмурился. Внутри теперь невыносимо горько, он почувствовал вкус даже на языке. Эмоции стали тягучими, смешались и прилипли к стенкам черепа. Ничего не казалось более страшным и мерзким, чем эта сцена. Оглядываясь в прошлое, никто к ней не готовился, и теперь ничего не могли исправить.        — Лучше продай, — посоветовал он, разворачиваясь с угрюмым видом.       Брошь забрала Катарина, пока Айрис терла красные глаза.

***

      Снег уже не шел, круглую луну, напоминающую блюдце, было прекрасно видно. Вокруг нее светили звезды, большие и маленькие, по-разному разбросанные и собранные.       Леви смотрел вниз. Снег был рыхлый, в некотором роде приятный. Но Аккерман думал, что он сейчас, да, вот-вот ступит вправо и провалится вниз. Куда? Вот и посмотрите. Будет холодно, неуютно, как под землей в гробу.        — Ты отвратительно врешь. Я думал, она ничего на этот «шантаж» не ответ. Это же надо так, — Аккерман повернул голову в сторону Катарины.        — Перед некоторыми людьми лучше казаться глупой, — она пожала плечами. — В любом случае, мадам знает, что если мне надо, я не побоюсь сходить к жандармам.        — Мертвого достанешь.       Рина рассмеялась.        — Кстати, те двадцать тысяч, что положил на стол муж мадам, были ею же заработаны, — вдруг призналась Катарина. — А она гордится.        — Ты еще и секреты не держишь?        — А ты хотел что рассказать? — Рина улыбнулась, но из-за шарфа того было не видно.        — Обойдешься. Лучше скажи, куда ты решила утащить меня. Я тебе должен.        — У меня пропадают два билета в театр.        — Что? — Леви остановился.        — Театр! — воскликнула Рина и обернулась на него, срывая шарф. Ее лицо светилось от счастья. — Сходи со мной! Я одна не могу и не желаю! Это так угрюмо! — она закружилась на месте, раскинув руки по сторонам.        — Ты дура, Катарина, — сказал он с удивлением и разочарованием, особенно выделив ее имя.