С ТОБОЙ И БЕЗ ТЕБЯ

Гейл Харольд – ебаный собственник и та еще истеричка. Как я, а может быть, еще и похуже. Если я настоящая королева драмы, то он ее тихая фанатка, каждый день погибающая от неудавшегося суицида. Как ведет себя истерящий Гейл? О, он не носится взад и вперед, как делаю это я, стараясь избавиться от разрывающих внутренности негативных эмоций, он опадает, складывается, он стекает на пол укоризненной лужицей, он прекращает щурить свои близорукие глаза и перестает к вам прикасаться. Он вот так, блядь, переживает. А Гейл, который ни к кому не прикасается, – это не Гейл. И если о моих истериках знают все соседи, проживающие в близлежащих кварталах, а также в некоторых примыкающих к ним, то об истериках Гейла не знает почти никто. Истерящий Гейл перестает существовать в этом мире, он выпадает из реальности и уносится, нахуй, в неведомые дали, а виски и другие легкие наркотики только придают ему ускорение. Может быть, поэтому его до двадцати восьми лет никто не замечал и не торопился выковыривать из-под мотоцикла? Кто знает, что курила, где парила тогда эта кареглазая мисс Морган, обиженная на весь мир за то, что так и не стала спортивной звездой? Когда нас впервые представили друг другу, я стандартно кивнул и протянул Гейлу руку, а этот придурок, вместо того, чтобы ее просто пожать, дернул меня за запястье и, притянув к себе, размашисто чмокнул в губы: – Привет, Рэндc. Думаю, мы сработаемся. Я впервые столкнулся с такой беспардонной наглостью и хамством под маской милой непосредственности и доброжелательного панибратства. Когда я его потом однажды спросил, какого хрена он это сделал, он недоуменно пожал плечами и выдал: «Я подумал, что тебе это будет приятно». Гейл – это тот, кто всегда хочет, чтобы было приятно. Ему, мне, тебе, ей, им – всем. Но главным образом, конечно же, ему. Парадокс заключается в том, что Гейлу приятно, когда другим приятно, - он реально получает от этого удовольствие. Его тонкая, блядь, душевная организация не выносит никакого диссонанса, никаких негативных эмоций, тем более в свой адрес. И даже когда он говорит вам гадости, будьте уверены, что все это делается из самых возвышенных соображений. Мы сидели в баре, потягивали разогретое ирландское пиво и потихоньку отходили от тяжелого и суматошного съемочного дня. И я нихрена не хотел сворачивать эту тему. Мне надо было узнать. – Почему ты подумал, что мне это будет приятно? Ты знаешь еще кого-то, кому приятно, когда его посторонний мужик при первой встрече целует в губы? – Не знаю, – смущенно улыбнулся Гейл. – Но ты был такой, такой серьезный и милый, что я подумал, что тебе это будет приятно. – Блядь, Гейл! Оставь, пожалуйста, все эти свои «серьезный и милый»! Ты сделал это потому, что знал, что я гей? Он смутился, я понял это по тому, как он пытался спрятать глаза, утыкаясь мне лбом в плечо, его рука сначала просто теребила молнию на кармане моей куртки, а потом беспардонно залезла внутрь. – Ответь! – я вытащил его руку из кармана и увел плечо от его лица. Он отвернулся и лег всем телом на барную стойку, затем, негромко сказав: «Да», уставился на скрещенные перед собой руки. Я в который раз поразился ему. Как можно быть таким лояльным, вроде чувствительным и дружелюбным, и в тоже время абсолютно глухим и слепым в отношении других людей? Ведь я даже хотел подать на него в суд за тот поцелуй. Боже мой, как же я тогда разозлился! Я был взбешен, оскорблен, я тысячу раз пожалел о приезде в Торонто и о том, что согласился сниматься в этом долбаном шоу. Я не ожидал, что на съемках ШОУ ПРО ГЕЕВ, это снова будет происходить в моей жизни – насмешки, подколки, какое-то «особенное отношение», все это дерьмо, которое вынуждает меня стесняться самого себя. Я подготовился к длительному противостоянию, поэтому в свой первый рабочий день отправлялся на читку сценария, как на войну. Опоздавший Гейл как-то незаметно просочился в кабинет и первым делом облапил Питера, который стоял к нему ближе всех, потом смачно поцеловал Хэла и ткнул пальцем под ребра хихикающего Скотта. О том, что перепало от него всем женским особям, присутствующим на читке, я промолчу, Гейл даже Липмана умудрился ухватить за щечку, пытаясь насильно растянуть его губы в улыбку – «Ну же, Дэн, ты же не забыл еще, как это делается?» Все получили от него свою порцию внимания и прикосновений. Кроме меня. Я, так мучительно ожидающий какой-то подобной выходки в свой адрес, повторения вчерашнего поцелуя, щекотки или еще чего, и так по-идиотски пытающийся к этому подготовиться, так и остался стоять в напряженной позе, потому что мне он просто кивнул, улыбнулся и вскользь бросил: «Привет». Все три, или больше, часа я сидел за столом напротив него и старался не поднимать глаз от сценария и пластиковой тарелки с салатом, к которому так и не притронулся. Гейл сидел, развалившись на стуле, и, не отрываясь, насмешливо и оценивающе глядел на меня, заставляя мучительно краснеть и запинаться. Я подготовился к читке, но я совершенно не был готов к тому, что мне придется читать в таких условиях. Гейл – это то, к чему подготовиться невозможно. Мог ли я, еще вчера собирающийся воевать с этим беспардонным гетеросексуалом, представить себе, что на следующий день буду испытывать дискомфорт и даже какое-то подобие ревности от того, что он не потрогал меня и не поцеловал? Тем не менее это было так – ужасно алогично и до усрачки унизительно. А самым неожиданным оказалось то, что сам Гейл ни с кем воевать не собирался. Конечно, зачем это ему? Зачем, если его мир состоит из вещей, из одушевленных и неодушевленных предметов, которые можно просто трогать и перемещать в пространстве по своему усмотрению? Кому придет в голову воевать со своей мебелью, своим гелем для душа, холодильником или… своей ногой?