С ТОБОЙ И БЕЗ ТЕБЯ

Пиздец, романтичней места я в жизни своей не видел! Ну, разве что трогательная свадебная арка из роз, торчащая из воды на одном из прекраснейших пустынных островов Фиджи, могла бы поспорить с этим цветущим оазисом в привлекательности для влюбленных. Этот маленький садик, спрятанный за каменной оградой, был полон цветущих деревьев, а с террасы открывался чудесный вид на город, на реку и какие-то совершенно потрясающие архитектурные сооружения в готическом стиле. В садике были фонтанчик, лаконичный старинный колодец, по́шло увешанный маленькими замочками, и куча укромных уголков, где можно было устроиться на скамейке и спокойно поговорить. На одну из таких каменных скамеек и усадил меня Рэндс, предварительно прислонив к ней с другой стороны мой «самсонайт». Я потрясенно молчал. А что, блядь, тут еще можно было сказать? Такие приготовления Рэндса меня настораживали – и даже пугали. И да, жутко хотелось жрать. И трахаться. – Гейл, – как-то совершенно спокойно начал Рэндс. Он присел рядом, взял меня под руку и тесно прижался бедром. – Я хочу, чтобы ты немного помолчал и просто выслушал меня. А я и так молчал, глядя прямо перед собой на виднеющийся за кустами любовный колодец. Интересно, через сколько лет он рухнет под тяжестью навешанного на него железа? И что тогда будет со всеми этими влюбленными, которые рассчитывают, что их замкам – а значит и любви – ничего не угрожает? Я начал чувствовать тепло от бедра Рэндса и исходящий от него запах этой новой туалетной воды и кожаной куртки, и опять поразился тому, как он одним своим присутствием может так волновать меня. Меня совершенно не тянуло к парням, даже наоборот – любое случайное касание, если оно не было инициировано мной, бесило и раздражало. И чем старше я становился, тем больше. Но не с ним. Возможно, всё дело было в том градусе интимности, который существовал между нами, и в той степени близости, которая у меня была только с ним, но для меня никогда не существовало никаких других парней, кроме него. Поэтому я никогда даже и не думал о том, что интересуюсь собственным полом. Рэндс всегда был очень страстным, и мне это нравилось, но и бесконечно нервировало в то же самое время. Потому что у него-то как раз были и другие парни, и богатый опыт длительных отношений с мужчинами… Блядь! Я закрыл глаза и опять вспомнил тот день, тот проклятый день, когда он надел мой браслет и когда началась самая неприятная глава в нашей жизни под названием «Что мы делали, чтобы возненавидеть друг друга и рассориться навсегда». – Прости меня, – вдруг тихо сказал Рэндс, и я аж подпрыгнул от неожиданности. – Не говори ничего и не смотри на меня! Он просунул руку в карман моей куртки и осторожно сжал холодными пальцами мою ладонь. – Я, там, Питеру наговорил про Ника… Я знаю, ты всё слышал. И всё это, к сожалению, правда. Но я сказал не всё. Я… мы не спим уже несколько месяцев. У него были гастроли, у меня тоже, потом я отправился в Европу путешествовать… Ладно, черт, у меня был такой мандраж перед этой конвенцией, что я ничего, блядь, не мог! Потому что мечтал о тебе круглыми сутками! Ты особенный для меня, Гейл. Я замер и вообще забыл, как дышать, когда услышал эти слова от Рэндса. Конечно же, я его ревновал, хоть даже себе не признавался в этом, и мне было чертовски приятно, что он теперь это сказал. В ответ же мне похвастаться было нечем: со своей нынешней любовницей я спал до последнего – даже когда понял, что это в который раз не то, чего я на самом деле хочу. Это – не Рэндс. Уж если и был кто особенный в моей жизни, то, однозначно, это был он. – Прости меня, прости! – горячо продолжал Рэнди, заметно волнуясь и спеша, будто устремившись вниз с крутизны. – Я был тогда молод и глуп! Я думал, что я еще встречу свою судьбу и что ты – это ошибка. Для меня было так важно это все – мой камин-аут, открытое гейство, мне хотелось образцовой гомосексуальной семьи! Я был таким идиотом, Гейл! Ты лучшее, что было в моей жизни, и ты лучшее, что в ней есть… И поэтому я «украл» тебя, обманул и увез ото всех, и привел тебя сюда, в этот сад, где когда-то давно один юноша умер от любви. Именно здесь я хочу попросить у тебя прощения, Гейл. Помнишь, ты тогда сказал, что мне придется хорошенько постараться, чтобы ты взял меня обратно? Я протестующе дернулся и хотел встать, но он удержал меня. – Так вот, я прошу тебя – возьми меня обратно! Потому что всю свою гребаную жизнь я только и делаю, что пытаюсь доказать себе, что не хочу этого! И чем старше я становлюсь, тем отчетливей понимаю, что мне не нужен никто кроме тебя! И я готов быть для тебя кем угодно, лишь бы быть рядом. Блядь, если бы ты только знал, как часто я вспоминал твои слова о том, что на самом деле нам ничто не мешает быть вместе, оставаясь при этом теми, кто мы есть! Я знаю, это звучит глупо через столько лет, но я буду счастлив, Гейл, слышишь, счастлив, если ты позволишь мне просто быть с тобой, и трахай при этом хоть всех женщин мира! Блядь, почему я раньше не понимал, как это неважно? Почему я допустил, что столько времени – нашего времени, Гейл – ушло зря? И Рэндс наконец, повернув к себе мое лицо, вопросительно уставился мне в глаза. Сказать, что я охуел – ничего не сказать. Мой мозг отказывался верить в то, что он слышит, а сам я разволновался настолько, что мне неожиданно стала тесна кепка, и я резко стянул ее, вытерев вдруг покрывшийся испариной лоб. А Рэндс тем временем продолжал говорить. – Все эти годы, что ты ждал меня… А ведь ты ждал! – он с надеждой и болью смотрел в мое лицо, и я поспешно кивнул, наслаждаясь тем, как счастливое удовлетворение мгновенно разлилось в его серых глазах. – Все эти долгие годы я спокойно жил, работал, путешествовал, пел, трахался, в конце концов, только потому, что чувствовал тебя в себе, понимаешь? Я сморгнул и, в свою очередь, во все глаза уставился на него: – Я, конечно, люблю себя, Рэндс, и считаю, что у меня потрясающий член, но… – Я не в этом смысле, придурок! – смутился он и уткнулся лбом мне в плечо, пряча внезапно вспыхнувший румянец. Я совершенно растрогался и приобнял его, чтоб поддержать. Блядь, как я любил это в нем! Эту его живость, непосредственность и совершеннейшую неспособность скрывать свои чувства! Да, я знал, что он может быть другим – холодным, презирающим, ненавидящим и жестоким, – но тем ценнее был тот факт, что со мной он оставался прежним Рэнди, способным смутиться от одного лишь намека на интересующий его член. Мой. Я вытащил руку из кармана и повернул к себе его лицо, нежно придерживая за непривычно мохнатый подбородок, вглядываясь в дорогие черты. Они давно уже перестали быть для меня любимыми, став заветными, потому что «любимый» – это результат какого-то выбора или возможность смены этого статуса на какой-то другой, а какой, блядь, у меня здесь может быть выбор, если вот уже десять лет я с ума схожу по этим глазам, подбородку и скулам! Да даже если бы все это было не так, неужели прямо сейчас я смог бы выстоять под этим напором эмоций, которые пенным потоком лились на меня с его красивого и взволнованного лица? Да никто бы не смог! И я прекрасно понимал, что он имеет в виду, потому что он сам уже давно пробрался и поселился у меня под кожей, сросся со мной так, что я жить не могу, периодически не видя и не слыша его! О, да это же целая часть моей жизни – следить за Рэнди. Я знал про него всё – спасибо интернету и социальным сетям. Я следил за его личной жизнью, перемещениями по стране, составлял карту его путешествий, иногда ездил инкогнито на его выступления – и даже прошлой зимой анонимно вложился в этих его блядских «Хороших людей»! Он снова взял мои руки в свои, прижал к груди, придвинулся еще ближе, быстро и взволнованно прошептав: – Прости меня, Гейл! Прости! Я, только я один, во всем был всегда виноват! Но я больше не могу так жить, понимаешь? Побудь со мной здесь до завтра, прошу! Потом мы вернемся каждый в свою жизнь, и, если захочешь, все будет так, как и прежде. Просто у меня появятся силы жить дальше. Ведь я же чувствую, что что-то изменилось! – Блядь, Рэндс, ничего не изменилось! Как ты не понимаешь? – я в волнении вскочил со скамейки и принялся ходить взад-вперёд перед ним. – Ничего не изменилось и в то же время изменилось всё! Но это неважно. Важно, что мы есть друг у друга – и всегда были. И будем. И вот этого не изменить! Неужели ты этого не знаешь, не чувствуешь? Ты хотел поговорить об этом? О’кей, мы поговорили, а могли бы просто помолчать, подрочить друг другу или поплевать в этот нарядный колодец! Потому что единственное, что важно, – это твое намерение и решимость взять и, наконец-то, использовать то, что тебе уже и так принадлежит!.. Он снова поднял на меня глаза, и в выражении его лица я прочитал удивление и какой-то зарождающийся вопросительный и несмелый восторг. – И всегда принадлежало! – закончил я и окунулся в этот восторг с головой. – Гейл, ты сейчас сказал… – он с трудом попытался сформулировать свой вопрос, у него не получилось, но он всё равно торопился получить на него ответ. – Я правильно понял, что ты сейчас сказал? – Да, – тепло улыбнулся я, радуясь его волнению. – Я всегда принадлежал тебе, Рэндс, неужели ты никогда не думал об этом? Не верю! Мы всегда знаем, когда чья-то жизнь зависит от нас. Он кивнул и застыл, глядя куда-то вдаль с совершенно ошеломленным лицом. Потом перевел взгляд на меня и снова кивнул, соглашаясь: – Ты прав, наверное, я знал это. Просто собственная зависимость от тебя всегда заботила меня гораздо больше. Я усмехнулся. Вот и для моего мальчика настало время прозрений, и, черт возьми, я бесконечно рад тому факту, что мне не восемьдесят и у меня все еще стоит. – Блядь, как я не хотел обратно в шкаф! – с горькой улыбкой продолжал Рэнди. – Я был такой идиот! Да лучше быть где угодно – в шкафу, в сундуке, в подвале, да хоть у негра в заднице – только с тобой! – Рэндс?.. – Заткнись! Это просто фигура речи, давай, ты не будешь сейчас все опошлять вопросами: был ли я там. Да, приходилось. Могу продолжать? Я судорожно кивнул от неожиданности и снова опустился на скамейку рядом с ним. – Я совсем недавно кое-что понял про свою жизнь, Гейл. И вдруг очень захотел именно тебе рассказать про это. Я понял, что ничто в жизни не стоит потерянных мгновений любви. А я могу любить только тебя. И заниматься любовью, а не сексом, могу только с тобой. И хотеть, во всех смыслах, тоже почему-то могу только тебя! И это и есть самое важное в жизни – испытывать чувства и быть рядом с тем человеком, к которому ты их испытываешь. А на остальное всё – просто насрать! А теперь, давай, поехали домой, а то у меня задница скоро отвалится сидеть на этих камнях. – Подожди, – я притянул его к себе и довольно страстно поцеловал. – Не можем же мы так просто уйти из этого прекрасного сада, Рэндс. Это как-то по-свински с твоей стороны, не находишь? – Ой, – он снял с меня очки. – Поглядите на эту престарелую Мелибею! Я буду нежен, детка, ты, главное, не бойся! И он, в свою очередь, поцеловал меня, крепко стиснув в объятиях. И так мы просидели еще минут двадцать: один поцелуй перетекал в другой, и каждому хотелось продлить свой всего на мгновение, а получалось, что мы не могли оторваться друг от друга, нежно ласкаясь языками, захватывая и покусывая губы и вызывая счастливый смех. В такси я стянул с него куртку, расстегнул и приспустил с плеча рубашку, целуя знакомого скорпиона и жадно втягивая в себя запах, исходящий от Рэнди. Мне было приятно ощущать аромат его туалетной воды, но запах его обнаженного и горящего желанием тела был все-таки лучше. Я чувствовал себя легко и свободно, как никогда. Какой все-таки он умный, мой Рэндс! Это же Испания, мать вашу, родина толерантности, осознал я, поймав в зеркале заднего вида понимающий взгляд молодого таксиста. Как это здорово, что мы можем побыть с ним в этой стране только вдвоем! – Рэндс, а что случилось с тем парнем? – Каким? – Ну тем, который умер в этом саду от любви? – Ну-у-у… – он совершенно пьяно смотрит на меня расфокусированным взглядом и счастливо улыбается. – Он не совсем от любви умер, конечно, но тоже довольно трагично. Просто ебнулся ночью с террасы и все. А его девушка потом утопилась в колодце. – Блядь! – Ну а ты думал. Испанцы они народ специфический. У них здесь в местной церкви даже руки святого Бенедикта второго в аквариуме лежат. И они ничего – детей даже рядом крестят. Так что колодцем с утопленницей их не напугать. Я заржал и снова поцеловал его, думая о том, как мне с ним хорошо. Прислоняться к его плечу, наблюдать, как движутся его губы, когда он говорит. Гладить его колено сквозь одежду и делать вид, что я не вижу, как он сужает глаза, стараясь не выдать своего возбуждения. Мне всегда так просто было его любить – и просто невозможно не хотеть. – И когда ты только успел всё это узнать, а Рэндс? – А ты реально думал, что я до вашего прилета три дня в Мадриде по гей-барам шлялся?! Я совершенно не помнил, как называлась улица, на которую мы приехали, и как выглядел дом, в подъезд которого мы вошли. Рэнди, конечно, рехнулся со всей этой эпопеей, но мне было похуй – я испытывал какое-то будоражащее чувство опьянения и желания. Была безмерная тяга и страсть, но еще больше хотелось вновь сделать его своим, и я вдруг с удивлением понял, что это желание у меня больше не выражается в том, чтобы покорить и владеть безраздельно. Я не мог насмотреться на этого нового мужчину рядом с собой, который прямо сейчас отдал мне в руки всю свою жизнь и позволил решать. Пока мы ехали в лифте, я думал: а каково это – отдать себя человеку, о котором ты столько мечтал? Я смотрел в его глаза и представлял его, лежащим сверху на мне, и… Черт, кажется, я покраснел. – Гейл? – хрипло спросил Рэндс. – Я надеюсь, ты не подумываешь сейчас о том, чтобы сбежать? – А как же, – сварливо буркнул я, довольный тем, что он не прочел моих истинных намерений. – Я всё еще тупо хочу жрать, если ты не забыл. – А трахаться? – И трахаться. Но сначала жрать! Поэтому мы, приняв душ и быстренько переодевшись, спустились поужинать в небольшой ресторан, и эта блядская сангрия нифига не вставляла, и мы не заметили, как перешли на бренди, а потом вдруг поняли, что, если прямо сейчас не поднимемся обратно в квартиру, случится беда. – Блядь, как я люблю тебя! – зажимал меня в лифте выпивший Рэндс, и я просто охуевал от такого напора. Он с силой впивался в мои губы, на автомате запуская мне руки в волосы и в штаны. – Я так хочу тебя, Гейл! Ну а меня от этого просто вело. И я так хотел добраться до его тела, что мне было уже всё равно как, лишь бы быстрей. Дома я перехватил инициативу, поспешно раздел Рэндса и невольно отстранился, вдруг обозрев его полностью возбужденный член. Я, как бы это сказать, немного испугался. Однако Рэндс быстренько подошел и уверенно прижал меня к себе. – Я не буду нежничать, – горячо прошептал он мне в ухо, с силой проведя ладонями снизу вверх по бедрам и по бокам, через голову сняв рубашку и спустившись обратно, задерживаясь на ягодицах. Моя обнаженная кожа горела в местах его прикосновений. – Я буду любить тебя всю ночь – слышишь? Даже интонации его голоса неузнаваемо изменились. Блядь, как меня это завело! Я хотел спросить, понять, что именно он собирается со мной делать. Как? Но время разговоров прошло. – Ложись, – приказал он. А когда я лег, он сел мне между ног и стал их легонько гладить, следуя от ступни к колену, а потом целуя чуть выше. Он выводил горячие дорожки языком на коже, руками поглаживая мои бедра. Язык следовал выше, по внутренней стороне бедра. Минуя пах, к животу. Пробрался в пупок. Я попробовал приподняться, но твердая рука заставила меня лечь. Я начал стонать, когда Рэндс стал целовать мне грудь: я и не знал, что у меня такие чувствительные соски. – Ты уверен? – спросил он, внимательно заглядывая мне в глаза. От возбуждения я не мог говорить и только кивнул, сейчас мне хотелось только кончить. Без разницы как. И тогда Рэнди наклонился и крепко поцеловал меня так, как не целовал еще никогда. Этот поцелуй был совершенно другим, жадным, горячим, ведущим – заставляющим принимать… Проснувшись утром, я обнаружил, что лежу в кровати один, и это открытие неприятно задело меня. Поморщившись и тихонько охнув, я повернулся на бок и обнаружил голого Рэндса, выглядывающего из окна. Засранец так сильно перегнулся через подоконник, что в комнате находилась только его прекрасная круглая нижняя половина тела вместе с ногами. – Если бы не моя больная задница, я бы трахнул тебя прямо сейчас, – негромко сказал я и улыбнулся от того, как он мгновенно выпрямился и подскочил. – Это еще что? – спросил я, увидев в его руках небольшую веточку, сплошь усеянную крупными белыми цветами. – Это айва. Я ее только что сорвал для тебя, – сказал Рэндс и протянул веточку мне. – Ее надо приложить к заднице, чтобы та перестала болеть? – Придурок! Я заржал, а потом поманил его рукой. – Иди сюда, — я осторожно перевернулся на спину, пододвигаясь и давая ему возможность прилечь рядом. – Что, всё сильно плохо? – виновато спросил Рэндс, не глядя на меня, а внимательно рассматривая потолок. – Нет, – честно ответил я. – Задница, конечно, болит, но забей. – Блядь, я не должен был! Как я теперь буду говорить тебе то, что собирался сказать, если у тебя задница болит? – Ты еще не все сказал?! – охренел я. – Блядь, Рэндс, может, ты просто меня еще раз трахнешь и отпустишь? – Да я ничего такого, Гейл! Просто хотел сказать, что эта квартира моя, я специально купил ее на прошлой неделе. И если ты только согласен на мое предложение, то мы могли бы встречаться здесь иногда, ну, в смысле тогда, когда захотим. – Да? – ехидно спросил я, пытаясь переварить эту очередную новость в стиле Рэндса. – Да! – заносчиво сказал он. – И можешь сейчас ничего не говорить, я в любом случае оставлю тебе ключи. – Оставишь? – взвился я и тут же полез в амбицию. – Что значит – «оставишь»? Ты что это, хочешь куда-то свалить? – Да, я еду обратно в Бильбао, у меня самолет. – Понятно. Ну а что я еще мог сказать? Я слишком хорошо знал Рэнди для того, чтобы сейчас строить из себя обиженную принцессу. У него наверняка что-то срочное, что невозможно пропустить, иначе никуда бы он от меня не делся. Мы помолчали минут пять, каждый думая о своем. О чем Рэнди – я не знал; а я – о своей больной пятой точке. – Гейл? – Что? – Скажи, тебе было хорошо ночью? Ну, в смысле со мной? Я поморщился: – Ну-у-у… даже не знаю, как тебе это и сказать… – Скажи, как есть. Рэндс замер и настороженно молчал. – Во всяком случае, – честно озвучил я то, о чем уже неоднократно думал за прошедшие сутки, – с тобой мне лучше, чем без тебя. Это совершенно точно!

Конец