С ТОБОЙ И БЕЗ ТЕБЯ

В воскресенье вечером на стойке регистрации в отеле я получил пакет. В пакете были билеты на автобус до Саламанки, бронь отеля, плюс тысяча евро кэшем на те самые непредвиденные расходы, отчитываться в которых мне не потребуется. Мельком взглянув на время отправления и прибытия, я недовольно скривился – пять часов езды, бедная моя задница, которую я и так прилично отсидел себе за время конвенции. – Гейл, ты с нами? – спросил Скотт, на котором висел Питер, на котором, в свою очередь, висел уставший Рэнди. – Мы идем к Питеру делить подарки, а некоторые даже пить. – И есть, – сказал Питер, потрясая огромным затянутым в сетку хамоном, который нам преподнесли поклонницы из Памплоны. – Увы, – я помахал в воздухе билетами. – У меня завтра автобус в 8:20. – А у нас самолет! И потом, сейчас только 22:30, у тебя еще куча времени, – хохотнул Питер, заталкивая в лифт Скотта и Рэнди с кучей пакетов, энергично помогая себе при этом вяленой кабаньей ногой. – Мы тебе не дадим уснуть, если что, ты не бойся! – Нет уж, спасибо! – я вошел в лифт следом за ними и привалился к стене, пытаясь прочесть эмоции на лице Рэнди. – Се ля ви, парни. Рад был повидаться и все такое, но бизнес есть бизнес. – Я тоже иду к себе, – сказал Рэнди. – Устал. – Ну да, ну да, – понимающе заулыбались Питер со Скоттом и многозначительно переглянулись. – И даже оставишь нам свои подарки, а, Рэндс? Скотт попытался придвинуть поближе к себе самый объемный пакет из всех. – Не будь задницей, Скотт, – недобро улыбнулся душка-Рэндс и вцепился в пакет. – Это же МНЕ подарили! Я заржал. Рэнди, как всегда, был в своем репертуаре. Он мог тысячу раз говорить, что ненавидит своих поклонниц, всех этих теток среднего возраста с лишним весом и голубыми мечтами, но подарки от них принимать ему очень даже нравилось – и ни одним из них, даже самым малюсеньким и никчемным, он не желал делиться ни с кем. – Ладно, парни, увидимся! – я быстренько пожал им руки, сказал уже ставшее привычным adios и вышел на своем этаже. Обернувшись, я натолкнулся на слегка растерянный взгляд Рэнди, который продолжал вопросительно смотреть на меня все то время, пока закрывались двери кабины. Не скрою, этой ночью я ждал его. Но он не пришел – и это было неплохо. Потому что мне надо было о многом подумать и многое для себя решить. И, черт возьми, я тоже устал, от всех этих активностей, большого количества людей вокруг и их пристального внимания к собственной персоне. Не пришел и не пришел, наверное, так даже лучше. Потому что, ей-богу, я не знал, как относиться к этому новому Рэнди, и, если уж говорить правду, я все еще пребывал в странном недоумении по типу «А что это только что было, Гейл?». Понятно, что заноза-в-заднице-Рэндс в тот вечер, после речной прогулки, приперся ко мне посмотреть, в номере ли я и что, вообще, может занимать меня сильнее, чем он. Я бы не сказал, что сильно удивился, услышав стук, и спокойно пошел открывать дверь, вполне себе уверенный в том, кого именно я сейчас за нею увижу. – Я так и знал, что нихрена ты не занят! – засиял улыбкой Рэнди и, бесцеремонно отодвинув меня, прошел в номер. – Нет, занят! – совершенно кретински продолжал настаивать я, хотя открытая бутылка великолепного Soberano красноречиво свидетельствовала обратное. – Чем? Вот этой бутылкой виски? – Да! – сказал я и сварливо продолжил: – Но разве можно что-то объяснить человеку, который не видит разницы между обычным виски и коллекционным испанским бренди? Рэндс, игнорируя мое ехидство, спокойно обошел столик и удобно устроился в кресле. – Ну? – Что? – не понял я. – Продолжай, я тебе не помешаю. – Блядь… – Перестань, Гейл! Я просто хочу на тебя посмотреть. Ни слова, обещаю. Можно? Я кивнул. Это было так неожиданно. Такой открытый и подставляющийся Рэнди – без масок, без всякой защиты, даже без слов. Я наливал себе, пил и смотрел на него в упор, пытаясь смутить или спровоцировать хоть на что-то. Он улыбался и молча пялился на меня во все глаза. Я не выдержал первый и, отодвинув почти пустую бутылку, примирительно сказал: – Ладно, говори, что хотел. – Да ничего я не хотел, – тепло заулыбался он. – Просто чертовски соскучился. Я уже так давно не видел тебя, Гейл, что начал забывать, как люблю всё это, – и красноречиво окинул взглядом всего меня с ног до головы. Гейл Морган Харольд не придумал ничего лучше, чем придвинуть обратно свою бутылку и снова выпить. Черт! Видимо, я конкретно захмелел с непривычки от этого бренди, иначе чем можно было еще объяснить тот факт, что я совершенно поплыл от этих его дурацких «соскучился» и «люблю»? Он никогда (и, блядь, это не просто фигура речи, а факт) за все время нашего знакомства не говорил мне ничего подобного. Я особенно не задумывался над этим и, вообще-то, привык, что любящий красноречиво и драматически выяснять отношения Рэндс становился до странности молчалив, когда дело касалось любого выражения чувств. Он как будто боялся выражать их словами, всячески демонстрируя по-другому – глазами, губами, всем телом, своим перманентным на меня стояком, наконец. А мне этого всегда было вполне достаточно. Я не особенно-то и верил в слова, в какую-то их мифическую силу, о которой неоднократно задвигал мне Рэндс, однако сейчас должен признаться, что некоторые из них слышать довольно приятно. Рэнди всегда сомневался в моих чувствах к себе, я это видел, поэтому и старался озвучивать их, зная, что ему это необходимо. Я же, напротив, никогда не сомневался в нем, поэтому отсутствие с его стороны всяких «нежностей» никоим образом не напрягало меня. Иррациональное чувство того, что Рэндс – мой, возникшее у меня чуть ли не во время нашей самой первой встречи, до сих пор оставалось со мной, являясь самым лучшим подтверждением существующей между нами связи. Я почувствовал бы, если бы он изменился ко мне. Но моя «нога» все это время продолжала исправно оставаться моей, периодически подворачиваясь, затекая и даже отказываясь ходить, в то же самое время никогда не давая повода сомневаться в своей принадлежности. И мне не нужны были никакие слова – я ЗНАЛ. Однако услышать, что Рэндс соскучился и любит, было неожиданно и неловко, и в тоже время приятно до невозможности. Блядь, я не знал, как мне на это реагировать, и просто напился. И, когда уже мне совсем стало невмоготу делать приличный вид, Рэндс уложил меня в постель, раздев и заботливо укрыв одеялом. Удивительно, что голова моя оставалась до странности трезвой и ясной, в то время как сам я вообще не мог держаться на ногах. Я помню всё, что Рэндс делал, хотя он и думал, что я не в себе. Как он принес стакан воды и поставил его на прикроватную тумбочку, вместе с блистером обезболивающего из аптечки, как погасил свет и уселся на край кровати рядом со мной. Как сначала вздыхал и неуверенно ерзал, а потом принялся гладить мои волосы и лицо. Я не ожидал этого и довольно сильно дернулся от первого прикосновения, заставив его убрать руку и настороженно спросить: «Гейл?». И поскольку я ничего не ответил, а вместо этого повернулся на бок и размеренно задышал, он минут через пять снова принялся нежно прикасаться ко мне. Черт, это было так необычно и так непохоже на всё то, что у нас было с ним раньше, что я не знал, что подумать и как к этому отнестись. У меня даже член не встал, несмотря на то, что крепкая задница Рэндса была тесно прижата к моему бедру, а весь воздух вокруг был пропитан запахом его тела. Но самый пиздец приключился на следующий день – когда я понял, что Рэнди не собирается больше прятаться и играть. Блядь, это был худший день в моей жизни, клянусь! И не только потому, что меня штормило от ебаного Soberano, а потому что все эти люди опять смотрели на меня, и не только они, но и Рэндс, который буквально облизывал меня глазами. Черт, он сидел рядом со мной на сцене и откровенно любовался мной, обращался ко мне, пытался разговорить и… любовался мной, отвечал за меня на вопросы, заигрывал и флиртовал, и, черт возьми, любовался мной! Доведя меня наконец до того, что я совершенно закрылся и мечтал только о том, чтобы всё это поскорее закончилось и можно было вернуться к себе. «Какого, блядь, хера, придурок?» – отправил я ему сообщение, как только вожделенная дверь номера закрылась за мной. «Я люблю тебя» – тут же прилетело в ответ. Пиздец, да он издевается, что ли?! На следующий день я стал играть по его правилам и заигрывал и флиртовал с ним напропалую, заставляя фанаток млеть от восторга, а Скотта и Питера округлять глаза и незаметно крутить пальцами у виска. Да потому что нехер! Кто тут, в конце концов, секс-символ, Хуан Карлос и главный обольститель всех времен и народов? Черт, я и не заметил, как под конец дня так втянулся в эти наши с Рэндсом павлиньи пляски, что уже и не представлял себе: а как между нами всё могло быть по-другому? Он так мило кадрил меня, осторожно демонстрируя свое превосходство, а я, не менее осторожно, но твердо, отвечал на все его провокации, пытаясь смутить и напомнить, кто тут на самом деле главный. Я ухаживал за ним – подавал водичку, салфетку, придерживал микрофон, а он, блядь, так пялился на меня с этой своей знаменитой улыбкой, что я чувствовал себя индейкой на рождественском столе. Рэндс держал микрофон, как член, двумя пальцами у самого основания, еле заметно помахивая им из стороны в сторону. И я не мог смотреть больше никуда, кроме этого долбаного микрофона, и сначала пытался повторить это всё со своим, но, внезапно почувствовав растущее возбуждение, перестал, а потом просто взял и стукнул своим микрофоном его, вызвав всеобщий смех, пытаясь скрыть за этим свое смущение и внезапный стояк. Я видел, что Рэндса всё это заводит не меньше, и было ясно, зачем я полночи прождал его, лежа без сна, свежевыбритый и надушенный, словно влюбленный. Он не пришел. И это тоже было что-то новенькое в наших отношениях, как и то, что я стал вдруг объектом любви, а не лишь безотказным членом, согласным на всё. Но я решил не заморачиваться по этому поводу и подумать об этом завтра, ну, или когда всё решится с этой работой в ебаном BRB. Не могли отправить меня самолетом в эту блядскую Саламанку! Потому что хоть я и продрых почти всю дорогу, всё тело у меня изрядно ломило от многочасового сидения в неудобной позе. Отстояв приличную очередь на такси и погрузив в багажник желтого «сеата» свой «самсонайт», я протянул водителю карточку, на которой было написано: Huerto de Calixto y Melibea – и это было название места, куда мне надлежало приехать сразу же по прибытию в Саламанку. – ¿Realmente quiere ir allí? (Вам действительно нужно туда?) – удивленно уставился на меня пожилой усатый испанец. – Primero en un hotel, ¿no? (Сначала лучше в отель, нет?) – No, – уверенно сказал я, хотя сам нихрена ни в чем уже не был уверен. – Quiero alli (Хочу туда). – Vale, – сказал водитель, и машина рванула с места. И всю дорогу я ощущал возмущение, исходящее от его седого и внушительного затылка. Когда такси остановилось и водитель стал сбивчиво объяснять, что дальше не может меня повезти потому, что то, что мне нужно, находится в исторической части города, где автомобильное движение запрещено, мне поплохело. Мало того что я не совсем понял, как мне в итоге добраться до места, так еще и чемодан у меня был довольно тяжел для того, чтобы можно было с ним вот так вот просто гулять. Однако я нарвался на полукруглую арку с нужной надписью неожиданно скоро и с удивлением понял, что это не что иное, как сад. Блядь, вот что ты будешь делать со всей этой творческой братией, больной на всю голову романтизмом и дебилизмом одновременно? Надо признаться, что от такой компании, как BRB, я такой подставы не ожидал. Тем более, что в кармане у меня лежало лучшее доказательство серьезности их намерений – полученная вчера тысяча евро. А, будь что будет, подумал я, подхватил «самсонайт» и толкнул кованую калитку. Первое, что бросилось мне в глаза – это прямая аллея, упирающаяся в каменный парапет, и силуэт человека, сидящего на нем, резко темнеющий на фоне синего неба, раскинувшегося вокруг. Я вздохнул и побрел к парапету. Заметив меня, человек встал и сделал несколько шагов мне навстречу: – Я думал ты никогда не приедешь. – Рэндс?! Что ты здесь делаешь, твою мать?! – Я жду тебя, Гейл. Вот уже два часа и тридцать одну минуту. – Пиздец. А твой самолет? И как ты вообще оказался здесь, я же выехал первым рейсом? – Меня привезли на машине. Ана. И тут я все понял. Никакая BRB никогда от меня ничего не хотела, а тщедушная сеньорита Хименес оказалась очередной добровольной помощницей Рэндса, которых у него по всему миру было великое множество. Я испытывал некоторое разочарование и в то же время жгучее любопытство, потому что даже и представить себе не мог, что именно заставило Рэнди предпринять всё это. И где-то на задворках памяти всплыло приятное воспоминание о сержанте Мурдесе, тотчас вызвав тепло внизу живота. – Ладно, – примирительно сказал я. – Ты опять меня сделал. Где тут можно кинуть чемодан и что-нибудь съесть? – Блядь, Гейл! Ну вот почему в самые торжественные и ключевые моменты жизни тебе всегда тупо хочется жрать? – Блядь, Рэндс! Я не знаю! Я еще трахаться ужасно хочу – прикинь? Может быть, это всё оттого, что я гребаный извращенец? А может быть, потому, что один небритый шатен решил поиграть в агента Малдера, блядь, вместо того чтобы просто прийти ночью и мне отсосать? Рэндс улыбнулся и, наконец, кинулся мне на шею. – Ты тоже, между прочим, мог бы прийти ночью и мне отсосать, – шепнул он мне в ухо, прервав поцелуй. – И тогда, возможно, мы вместе приехали бы сюда на машине… – Я убью тебя, Рэндс! – Не сегодня. И уж во всяком случае не раньше, чем я скажу тебе, нахуй я вообще всё это затеял!