Наше бесконечное лето сгорит за рассветом

(Вступление)

В момент, когда лучи солнца больно обожгли глазную сетчатку, в кабинете с пыльным воздухом, потрескавшимися, давно никому не нужными детскими игрушками, запахом алкоголя и мигающей лампочкой, врач, сидевшая за столом и долго что-то неразборчиво чиркающая в медицинской карточке Джисона, сухо произнесла: - Остался месяц. Если бы приходили почаще... Когда они вышли из кабинета, оставив одну из самых ненавистных Джисоном женщин за спиной, его мать прохрустела позвонками и молча двинулась к выходу. Около тяжёлой двери остановилась, обернувшись, смерила сына оценивающе-тошнотворным взглядом. - Я очень жду дня, когда ты наконец-то перестанешь доставлять мне столько проблем. Убирайся. До ночи не хочу видеть тебя дома. Джисону не нужно было повторять дважды. Он пулей рванул вперёд, заворачивая за здание больницы. Вперёд, только вперёд. Лишь не останавливаться. Он должен сделать то, что запланировал. Сейчас или никогда. После слов врача в голове со дна подсознания на поверхность невольно всплывали картинки детства, где отец, единственный, кто любил его, умирал на больничной койке от рака крови. У него была одна из самых сложных форм заболевания. В свой последний день он сказал, что хочет, чтобы Джисон прожил долго и счастливо. Как жаль, что не получилось, папа. Отец был тем, кто показал, что любой страх, от собственной смерти до жуков, нормален. Тем, кто рассказал про устройство экономики и начертил план побега мышей из подвала. Тем, кто научил жить и смастерил игрушки маленькому Хану. Тем, кто концентрировал мировоззрение Джисона до небывалых объёмов и понятий. Как же его не хватало сейчас. Утренний воздух укутывал шрамы и резал, придавал надежду и пронзал иллюзорными кинжалами из леденящего свинца, подгонял и приковывал к земле. Когда Джисон чуть ли не вписался лбом в дверь подъезда, в голове у него творился сущий беспорядок. Что ему сказать Минхо? "Привет, мы дружим пять лет и вот уже два года, как я на тебя запал. Кстати, через тридцать дней сдохну, и да, знал давно, что к этому всё идёт, а сказал только сейчас?" Тогда даже с учётом факта, что Минхо его лучший друг, вероятность моментального раскрошения и растрескивания Джисона на форфоровые осколки об стену достаточно велика. При этих мыслях он невольно бросил взгляд на своё запястье. Действительно, фарфор. Неужели Ли и вправду не замечал, что кожа его друга с каждой неделей становится только тоньше, а кости уже сейчас готовы прорвать себе сквозь неё выход наружу? Что будет через месяц, Хан старался не думать. В конце концов, у некоторых общий процесс протекает намного болезненнее и мучительнее. Чем не повод для радости? Но всё стекалось к одному выводу - времени критически мало. Нужно действовать. Даже если после этого все последующие двадцать девять дней будут сущим адом, это лучше, чем жалеть, что так и не успел что-либо сказать или сделать. Хан посмотрел на небо с резвящимися облачками. Щенки, котята и мышата снова и снова пытались безуспешно догнать друг друга и повалить на бок, но всё равно не теряли энтузиазма. "Даже когда уверен в собственной неудаче, продолжай идти вперёд" - голос отца в голове хоть и вызывал мурашки, но всегда появлялся как нельзя вовремя. Джисон проскользнул в подъезд тихой тенью вслед за некой бабушкой, и неловко остановился у лестничного пролёта. Минхо жил на первом этаже, сейчас его родители в командировке, рядом жила только глухая соседка. Никто чужой не услышит, можно говорить спокойно. Четыре ступеньки отделяли его от переворота собственной жизни. От тех самых перемен, которые он всегда надеялся избежать. Четыре. Чёртовы. Ступеньки. Он пролетел их в одно мгновение и вдавил кнопку звонка рядом с дверью. Никто не открыл. На пятый раз перед ним появился Минхо, удивлённо пялящий на друга: - Ты чего? Десять утро только.. Срочное что-то? - Очень, - Джисон пока не решил, что будет лучше, говорить в закрытом пространстве, где хотя бы нет эха, или остаться на лестничной площадке, чтобы побег был более быстро осуществимым. - Заходи. Сегодня утром холодно. Да, всё же зайти придётся. - Я.. Ли, знаешь.. - Ты почти каждый день врываешься ко мне домой, заваливаешься в гостиную и играешь там в игры. Что сейчас не так? В тебя веселились Богини Литы? - он усмехается и молча следует на кухню, - Боже, зачем ты разбудил меня, я так сладко спал. Чай будешь? - Ага.. Всё прямо как в тот раз. В день их знакомства пять лет назад. Джисону было двенадцать, Минхо тринадцать. Пять лет назад у Джисона обнаружили миелоидный лейкоз. Пять лет назад у него умер отец. Пять лет назад Хан возненавидел свою мать. За равнодушие, за бездействие, за все слова и действия. Пять лет назад он понял, что не все матери напиваются почти каждый день до потери сознания. Пять лет назад мама Минхо, хоть и неофициально, но заменила ему родную. Пять лет назад добрый мальчик Ли Минхо бросился на защиту Джисона против компании подростков. Пять лет назад Джисон узнал, что такое поддержка и дружба. Тогда их обоих добили почти до смерти, но оно стоило того. Ведь сейчас они действительно настоящие друзья. Но Джисон может разрушить всё за одно мгновение. - Я положил тебе четыре ложки сахара, как ты любишь. Или надо было больше? - старший пододвигает под его нос кружку с чаем и садится напротив, - что случилось? Ты подавленный. Опять мать? - Минхо пытается заглянуть в глаза перед собой, но получает лишь отрицательный кивок. - Ты ведь заметил, что я с каждым месяцем становлюсь всё более худым? Что моя кожа истончается, как пергамент XII столетия, мешки под глазами расцветают быстрее фиалок, а ногти ломаются, словно кости кроликов, захороненных нами три года назад? Ты правда не видишь этого? - Вижу, но.. - Тогда почему молчишь? Неужели тебе всё равно, если я умру? - глазные веки начинало разрезать прозрачными камешками кварца, феи смертоносности вновь зашептались под ухом, затягивая на шее медленно-мучительную петлю. Та срывается, когда кошки Минхо обвивают его ноги в шерстяной клубок. Это ведь действительно его единственный дом. А какой смысл в доме, если один из обитателей будет лгать и скрываться? Это его единственное убежище, но оно не сможет продолжать оставаться им, если сейчас существо внутри Джисона не развяжется из тугого узла слезливости и не позволит ему сказать то, что он хочет. - Минхо, я болен. Лейкемия, знаешь о таком? - он наконец-то поднимает глаза на друга, внимательно следя за его реакцией. - Я думал, у тебя РПП.. Не знаю, почему, но не хотел вмешиваться. - Я не закончил, - младший резко обрывает его, набирается смелости у кошек в ногах и продолжает, - её обнаружили как раз в день нашего знакомства. Мне всегда казалось, что я умру так нескоро. Целых пять лет. Но сегодня.. Маме всё равно, и мы особо не ходили в больницу. Не знаю, что бы это изменило, может, протянул бы ещё годик, но.. Короче, сегодня мне сказали, что осталось тридцать дней. Я.. я решил, что когда ещё смогу тебе сказать? И вот, говорю сейчас. Я тебя люблю. Не как друга, не как брата и даже не как кошку. Люблю во всём буквальном смысле этого слова, - он переводит дыхание, рассматривая каждый миллиметр лица сидящего напротив человека. Пытается по малейшим изменениям угадать, что за спектр эмоций тот переживает. Безрезультатно, - Перед тем, как ответишь, у меня есть просьба. Не жалей меня, прошу. Не смотри на меня, как на покалеченного щенка. Не меняй своих мыслей из жалости. Говори со мной честно. Я ради этого и скрывал от тебя всё так долго. - Я.. Джисонни, я.. Когда Минхо называл его так, хотелось разлететься на множество частичек и схорониться ирисками и марципаном в чужих карманах. От таких мыслей передёргивало. - Ты мне тоже.. нравишься, - он опустил голову, растирая взглядом царгу под ногами в песочные щепки. Быстро поднял, добавляя, - и я говорю это не из жалости, не подумай. Но я не могу поверить, что ты действительно умираешь. - Но это так. Прими и смирись, - Джисон залпом вливает в себя концентрированную цветочно-приторную воду. Слова резались и калечили горло. Он понимал, что смириться нужно, принять реальность - обязательная ступень жизнедеятельности, но он не мог. Не мог и не хотел.

***

Три года назад, на крыше многоэтажки, в компании подростков, которых Джисон едва знал, но доверял, ведь это друзья его лучшего друга, один из них, его звали Кай, весь вечер рассказывал Джисону о подсолнуховых полях, шёлковых нарциссах и трёх главных правилах жизни. Умении прощать, помощи ближнему и смысле жизнелюбия. А когда все собирались уходить, он подошёл к краю и расслабил конечности. Джисон рыдал несколько дней, а Ли его успокаивал. Тогда в нём и родилось понимание того, что он, чёрт возьми, любит своего друга. Безвозвратно. Поначалу надеялся, что ошибся, а потом вроде уже и не хотелось от этого чёртового чувства избавляться.

***

Они шли на поле за школой. Привычная дорога к привычному месту. Но теперь всё было по-другому. Иначе. - Будешь остальным рассказывать? - Минхо уныло поддавал носками кед камешки с дороги. В его движениях хоть и пробивала себе клыками путь наружу апатия и полное безразличие, но светящийся изнутри гнев Джисон не мог не заметить. - Если ты про компанию Криса, то да. Мы же семья. Рассказал одному, значит, надо и остальным.