Наше бесконечное лето сгорит за рассветом

Мое тело плавится мутным стеклом ультрамариновым небом в барханах волос прячутся хитрые эфы посмотри на меня скарабеями глаз дотронься до кожи чувствуешь как раскаленный песок скользит сквозь ладони как обжигает дыхание как поцелуй становится миражом как тени верблюдов скользят вдоль моей поясницы -Дзёси 1.11.21

Джисон тенью проскользнул через калитку, мутированным человеко-подобным существом предстал перед друзьями. В его изувеченное таблетками тело врезалось что-то махровое и мягкое. Приветственно придушило, растрепало волосы, ослепило улыбкой. Феликс. И Джисон от этого привычного действия распался бы на костные остатки прямо на месте, если бы Минхо не ткнул его в бок. Смотреть на своих прелестных друзей и осознавать, как скоро лишишься этого - по-настоящему отвратительно-болезнетворный процесс. Хуже, чем сама смерть. - Джисон хочет сказать вам кое-что, - Минхо хочется и убить посредством страха, и расцеловать от благодарности. Сам он бы не решился начать. В их сторону поворачиваются десять пар кристаллических чудес. Десять пар самых дорогих для Джисона чернильно-чёрных зрачков, которые он запрятал в свою личностную кладовую пять лет назад. И они все кажутся в этот момент настолько по-летнему радужными, добрыми и песчано-морскими, что кричать хочется. От того, что всё необратимо. От того, что они обязаны всё узнать и их взгляды изменятся. Их жизнь станет другой после его смерти. Он знает. Он уверен, что останется для них воспоминанием об этом поле, железных балках вместо скамеек, солнце, ярких цветах и фотоплёнке. О липких крошках в карманах каждого, кто приносил ему еду, синяками на руках у всех, кто вставал против его матери, следами на одежде, когда они все вместе каждую тёплую ночь выходили на крышу. Слезами на щеках и землёй под ногтями. На следующее лето его не будет с ними. Он не попросит купить еды, не почувствует резко-ноющего, но приятного приветствия Феликса, не пойдёт рассыпать на крупицы время в центре города. Как же его чертовски мало у Джисона сейчас. И поэтому слова обязаны подчиниться рассудку. Он напоследок обводит глазами десять подростков, которых больше не увидит. После его слов они изменятся. Не перестанут любить и быть любимыми, но часть их испарится, заменится на чужеродную, осознающую реальность. У Сынмина в глазах застыл молчаливый, спокойно-равнодушный вопрос, у Банчана и Феликса беспокойство, у Хёнджина пассивный интерес, у Чонина удивление, у Йеджи равнодушие, у Чанбина незаинтересованность, у Рюджин недовольство, у Юны и Лии непонимание. И Джисон всем сердцем любит каждую из этих эмоций. - Я умираю. Они молчат. Думают, что он шутит. Что сейчас будет продолжение и им всё объяснят. Юна и Феликс обмениваются взглядами, наполняют глазные полости друг друга единственным в этом пространстве разумным принятием и, с ужасом развернувшись обратно, прожигают его огненными глазницами. Джисон понимает сразу - они обсуждали это недавно. - У меня рак. В день нашего знакомства я уже знал об этом. Лейкоз. Не лечится. Мне конец через тридцать дней. Переношу в лёгкой форме, поэтому до последнего дня смогу функционировать как человек. Большее вряд ли скажу. - Джисон, ты.. Мы предполагали, но.., - Йеджи переформировывается из своего забывчато-возвышенного состояния в земельный пустырник, закрывает глаза руками-листочками и отрешённо смотрит сквозь Хана. Где-то сзади неё встаёт Крис, сейчас похожий на лидера больше, чем когда-либо ранее. - Просто успокойтесь. Вы слышали его? Тридцать дней. Чёртов единственный месяц. Мы договаривались провести этот август лучше, чем предыдущие июнь и июль. Тогда сейчас, ради Хана, мы действительно обязаны это сделать, - Чан выглядел решительно и могущественно. И его послушали. Сперва просто по привычке приняли его правоту, ведь он ещё никогда не ошибался в верности решений, от которых как-либо зависели его друзья. И они встали. Двинулись вперёд. Сначала мертвенно-удивлённые, затем притворно-будничные, после счастливые. Ведь у них есть полных тридцать дней, чтобы задушить любовью своего друга. Это даже больше, чем пять лет. Десять беспомощных, но связанных крепкими нитями душ скользили по шипастым кустам, срывали, вонзая в кожу, листья и соцветия. Они двигались к зданию заброшенного цирка. Одно из родных мест. Пугающее, но нежно-прелестное. Расщепляющиеся двери встречают их, как родных детей, стены мигают пустыми, осыпающимися глазницами, старые разводы от чьей-то крови уже давно не приводят в ужас. Лестница лишь дружелюбно поскрипывает под чужими ногами, словно убеждая, что всё хорошо. Призраки временно запрятались под выгоревшие красно-оранжевые покрывала, а облезлые, но нужные щенки образовывают непробивную окружную баррикаду. Хёнджин мигом заваливается на пол, придавливает Йеджи, нетерпеливо вставляет провод от полу-живой плитки в розетку, раскрывая пакетики для ток-покки. - За повара у нас обычно Феликс. Чего, так сильно проголодался? - Йеджи заботливо помогает ему, и Джисон счастлив. Они ведут себя, будто всё в порядке. Так и должно быть. По крайней мере для его счастливых тридцати дней. Ему придётся постараться, чтобы после его обессиленного падения под корневища трав и деревьев, его друзьям было не столь тяжело, как если бы он умолчал свою тайну.

***

Щёки обжигаются горячим лакомством, волосы сгорают под лучами полуденного солнца. Джисон завистливо смотрит на Юну и Феликса, занявших самое удобное место - углубление в стене, размером с два человеческих тела. - Пошли, - наконец очнувшийся от своих мыслей Минхо слегка тянет его за руку, отвлекая от еды и размышлений. Взглядом просит последовать за ним. Младший неохотно поднимается, с жалостью осматривая недоеденную порцию. Долго скорбеть ему не разрешили, настойчиво-мягко дёргая в сторону темнеющих коридоров. - Куда мы идём? - Хан с жалостью прислушивается к остающимся позади голосам. Бачан с Чанбином обсуждали, где лучше всего будет посадить полевые травы (Джисон очень хотел вставить своё слово в их спор), но мягкая ладонь утаскивала всё дальше. С одной стороны он, конечно, был рад, что его друг (ведь друг же, да?) вышел из состояния внутренней апатии, а с другой.. Почему он не мог проявить уважение и не отвлекать от столь важного процесса.. - Помнишь чердак, который в заброшенном доме напротив? - Ну да. Только не говори, что собираешься пойти туда. Это опасно. - Не опаснее, чем здесь. Тем более, я иду не один, а с тобой. Они спустились по лестнице на первый этаж, ненадолго запутались в щенках, выбежали на улицу. Дом был в пяти минутах ходьбы от цирка-убежища. Они долетели за две. Молча остановились на пороге с открытой дверью. Они взобрались на чердак, и Джисона словно парализовало. Прицепило к одной из множества досочек под ногами. То, что расстилалось пред ним сейчас - точно отголосок прошлого.

***

Он помнит, какой была их с родителями старая квартира. Склеенная приступами счастья в сорока местах и невероятно-волшебная. Они ходили в парк, и он помнит, как папа рассказывал ему про уток. Те летали, кружились и смешно кудахтали. Он помнит, как мама тогда смеялась своим самым добрым и прелестным на Земле смехом. Та мама, которая ещё была его мамой, любящей, заботливой и не сломленной. Не ненавистной. Помнит, как они ходили на набережную и фотографировали чаек. Помнит, как после прогулок приходили домой и печатали их на практически истлевшем принтере. Помнит, как в Новый год мама готовила оливье, а папа смотрел с ним фильмы про пришельцев. Помнит зимние каникулы, и как был счастлив. Помнит свой столик с мишками, который разрисовывал вместе с отцом, маленький коридорчик, ведущий на кухню, где среди банок было так уютно прятаться, запах шарлотки каждые выходные и ценящих, видящих в нём самого лучшего для них человека, родителей. Помнит, как пять лет назад они переехали. Помнит, как всё изменилось тогда. Помнит, как у отца обнаружили рак. Как мама плакала, а через год - когда всё было кончено, стала другой. Было страшно, и непосильно-невыносимо хотелось вернуться в стены родного, пусть и почти развалившегося, убежища. Пять лет назад он пошёл ночью во двор, чтобы не видеть ужаса дома. Чтобы погладить и пожалеть свои синяки, просто подумать и осознать происходящее. Но к нему прицепилась местная компания. Не то, чтобы у Джисона были с ними личные тёрки - до этого случая они вообще скорее всего и не догадывались о его существовании. И он до сих пор понятия не имеет, что им тогда в нём не понравилось. Но били они злобно. Остервенело даже. И вот, когда Хан балансировал на грани потери сознания или полном ощущении чужих ботинок меж своих рёбер - их окрикнули. Кто именно, видно не было. Но что-то в его голосе было такое.. Очень уж добродетельное. Конечно, отбили их обоих. И не слабо так. У одного сломанные пальцы и раскрепощённые до невообразимости сухожилия, у другого перебитые колени и локти. - Я Минхо, - беззаботно так улыбнулся Спаситель. Словно ничего и не произошло, - будем знакомы. Пять лет назад у Джисона появился смысл жить. Смысл познакомил его с десятью чудесами света и нежно-принудительно заставил мальчика-интроверта без отца и с матерью-алкоголичкой свыкнуться, осчастливиться, засиять и обрести самое дорогое - друзей. Таких, о которых маленький Хан даже мечтать раньше боялся. Они, действительно, были (и остаются) ангелами. Для него и навечно.

***

Джисон очнулся, когда Минхо прожёг чужие полюса в области щёк поцелуем, лишь после этого всё же отпуская предплечье Джисона. Оказывается, он держал его всё это время. Благородно. Несмотря на жару, опустевший участок кожи неприятно пронзило холодом. Будто оторвали часть, по праву ему принадлежащую. Хан огляделся по сторонам, высматривая детали. Он давно свыкнулся с этой привычкой - везде и всегда бессознательно разглядывать незначительные подробности. Так всё отпечатывалось в памяти намного чётче, нежели когда он обращал внимание на общую картину. В углах помещения сопели тумбы с выдвинутыми ящиками-полостями, распотрошённые внутренности которых валялись буквально повсюду. Пластиковые блистеры из под конфет восьмидесятых годов, яркие шарфы и шёлковые повязки, концентрированные пятна на стенах от водного пистолета, разлагающегося на полу - кто-то заливал в него вишнёвый сок. Ягодной расцветки бусы, мотки и катушки ниток сплошняком покрывали обе кровати, подкошенные мольберты стояли, облокотившись на цветастые кресла. К ногам Джисона неведомо откуда выкатился тюбик с акрилом - наверное, когда-то здесь жили швея и художник. - Красиво, - младший задумчиво проводит рукой по нарциссам на стене. - Ага. За окном небо окрашивается в мутно-голубое, когда Минхо подходит сзади. Обнимает и кладёт голову на плечо. Беззвучно плачет. - Тихо. Для слёз ещё рано, - Джисон в его руках как тряпичная кукла, как треснувшая игрушка из врачебного кабинета и как пролитая на пол вода из класса искусств, - Давай позовём и остальных сюда. Здесь хорошо. Конечности и силуэты друзей вытягивались и искажались под лучами уже не такого беспощадного солнца. Тени плясали, водили хороводы и заговорщески склонялись друг над другом. Стены наваливались друг на друга, подпираемые Надеждой и Верой. В трещинах полов поскрипывали стебельки разнотравья, под ногами крошились соцветия. В углублениях продавленных стен укрывались птицы - ласточки, сойки, воробьи вили гнёзда и хрупко заслоняли слух голосами. Ласковые пасти тянулись к лодыжкам, но только чтобы трогательно лизнуть, виляя хвостиками. Пушистая масса двинется за подростками, если те решат переселиться. Может, действительно решат. Но верность сохранят этому мертвенно-бледному любвеобильному укрытию. Минхо подзывает их глазами, и они понимают. У них так всегда - одного взгляда достаточно, чтобы до каждого дошло. Порой такая манера общения даже откровеннее, чем устная. Джисон слушает, как друзья разговаривают о том, кем хотят быть. Кто они и что таится внутри. Как это поскрёбывающее нечто поискусней выцарапать и приручить. А Джисону больно. Он тоже хочет волноваться о том, куда поступать и где работать. Разгадывать тайну подсознания и удивляться неожиданным поворотам судьбы объекта обсуждения. Сравнивать с собой. Мечтать и карьере или семье. Но Судьба рассудила по-другому. Несправедливо и обидно. - Даже если мне там понравится, я всё равно буду приходить в цирк. Он же нам как родной. Его нельзя так просто бросить, - Юна, самая мягкая и добросердечная из их компании, с жалостью оглянулась на здание, оставшееся позади. - А мы и не собираемся этого делать, - идущий рядом Феликс заботливо постукивает её по плечу и светится счастьем. У обоих из макушек пробиваются тёмные эустомы, а из песочных глазниц льётся свет. Они уже пятый раз синхронно перекрашиваются. Или всё же шестой? Родители Юны поначалу казались Джисону не от мира сего. Ну не могут обычные люди быть настолько идеальными. Он бы так и не постиг этой тайны, если бы два года назад Син не пришла на поле за заброшенной школой в кровоподтёках. Молча села на железные опоры для кресел и разрыдалась. Юна внутри непомерно сильная. Сильнее, чем Джисон. На чердаке матрацы наслаивались друг на друга, бутылки с водой и льдом торчали из каждого угла, конфеты в шуршащих фантиках рассыпались из карманов, амулеты цеплялись друг за дружку, притягивались. Каждый притащил сюда всё, что мог. Приторный запах кружился, завивался в мотки и таился в углах. Стены здесь были живыми. Не такие, как в цирке, а живо-радостные. Они разлагались в одиночестве многие годы, а сейчас наконец почувствовали оживление. За окнами молнии разрезали чёрно-мутные облака, вдали дети Зевса играли в догонялки. На чердаке Чанбин зажигал масляные лампы, колдовал над огнём, наказывая его не гаснуть. - Давайте разрисуем здесь что-нибудь, - Сынмин задумчиво разгребает залежи старых кистей, медленно сканирует взглядом каждого из присутствующих, - я вижу, что вы согласны, - произносит как всегда невозмутимо. Самое главное, что с ним и не поспоришь. Он с первого взгляда понимает, что ты хочешь сказать. Это иногда пугает. Двенадцать детей разрисовывали стены под сотрясания земли. Выводили жёлтых ящериц, розовых змей, милостивых ведьм, добрых лягушек и плюшевые облака на стенах. Росписи в жанре "Вперёд!", "Здесь был..", "Спеши за звёздами", "Большие надежды маленьких созданий", "Помни" плясали по всему периметру, краями залезая друг на друга. Джисон тихо вывел за тумбой с разноцветными шарфами "Я всегда с вами". Посмеялся про себя и завалился в объятия Минхо. Вокруг о стены постукивали угольные карандаши, яркие мелки, шелестели ворсяные кисти. Ли нежно коснулся губами иссиня-чёрной макушки, покрепче сжал в объятиях. Из под рук Сынмина на старом холсте плавно появлялись черты человека. - Кто это? - Чанбин склонился над почти законченным рисунком, - я его не знаю, но красиво. - Это мы. Наше олицетворение. Двенадцать в одном. Лиа подошла ближе, всмотрелась. Внимательно осмотрела всех присутствующих, после снова упёрлась взглядом в картину, заключила, - и правда похоже. У картины двенадцать личностей. В книгах в руках у нарисованного человека угадывался Сынмин, читающий всё свободное и несвободное время; в амулетах Джисон, трепетно любящий каждый камушек; в шоколадных кексах и заколках Феликс, приносящий их от доброй мамы, или готовящий сам всем еду; в розовых лентах Юна, скорбящая над каждым распоровшимся лоскутком; в харизме Йеджи и Хёнджин, что даже недвижно сидящие излучали всю прекрасность этого мира; в ответственном взгляде Бан Чан, которого заботило всё касающееся его друзей, и который решал чужие проблемы в девяносто восьми процентах случаев; в мужестве Чанбин, готовый уложить каждого не своего; в решительности Рюджин, которую Джисон слегка побаивался; в сладостях на запястьях Лиа, что и сейчас сидела в обнимку с мёдом; в улыбке Чонин. На картине был человек, в котором уместились двенадцать чудес. Сынмин был волшебником. - Это очень круто, - Рюджин поднимается, с восхищением глядит на Сынмина, - ты всегда так хорошо рисовал? - Ну.. Давно. Просто не показывал особо, - он смущается, стараясь не смотреть на друзей. - Я не ожидал от тебя такого предательства, - Джисон обиженно фырчит в локоть Минхо, но быстро отступает, подчиняясь сладкой сонной тяге. Засыпает в объятиях Ли абсолютно счастливый.

***

Среди ночи Хан просыпается от толчков в бок. Свозь полуприкрытые глаза узнаёт силуэт Минхо. Сначала отбрыкивается, утыкается носом в плед с млечным путём, прячется за махровым покрытием. Но в конце концов сдаётся, садится среди тёплых тел, похрустывая позвонками спрашивает: - Ты чего? - Пойдём наружу. Смотреть на звёзды. - Пойдём, - произносит неохотно, а внутри радость разливается, затапливает всё остальное. Сон пропадает, резко испаряясь. Минхо его последняя, и самая ценная любовь. Они выходят наружу, молча доходят до цирка, берут чужие (кажется, Джинни и Йеджи) скейты, одновременно отталкиваются от земли. Под водопадом звёзд Ли цепляет руку Хана, сжимает в своей. На старом плеере включает "RVN the MOON" CAIN. Из-под колёс отскакивают камешки, скрипят трещины на старом покрытии. Надписи на внешней стороне бордов греют ступни. У Минхо - "Не переживай", у Джисона - "Переживёшь". Кто-то явно любит литературу. Джисон с Минхо познакомились ночью, под светлячками, дождём и звёздами. Минхо привёл его тогда на свою кухню, с видом из окна на Малую Медведицу. Через пять лет, на том же месте, Хан открыл для Минхо все созвездия, чтобы через месяц уничтожить до единого. Они, держась за руки, сквозь волны музыки и разваливающиеся, сгоревшие заброшенные дома, доезжают до тупикового двора, где когда-то давно гуляли дети. Лет десять назад Хан приходил сюда с папой, знакомился с ровесниками, изучал вместе с ними песочных жителей и делился новыми открытиями с родителями. Теперь он неизлечимо болен, но стоял здесь с самым любимым на свете человеком. Минхо притягивает его ближе, устанавливает руки на талии, непосильно долго смотрит в глаза. Джисон теряет счёт времени, скользит взглядом по линиям лица напротив, которое сейчас, под лунным светом, кажется даже красивее, чем днём. Старший легко дотрагивается губами чужого кончика носа, брови, области щёк, уголка губ. Отдаляется, и, получив одобрительный кивок, целует. Медленно, тягуче, со всей нежностью, какую Джисон видел в этом мире. Оглаживает линию челюсти, скользит по щеке и зарывается пальцами в волосы. Вокруг Минхо аура безопасности. С ним хочется стоять вот так вечно, и не отходить не на шаг. Хан в его руках лучится и гаснет, напитывается энергией и ощущает, как ноги подкашиваются. И вообще всё внутри как-то по-особенному переворачивается. Ли целуется мягко, ненавязчиво, без подтекста, от его действий сердце как-то щемит и даже вроде почти что останавливается. Когда воздуха становится критически не хватать, Джисон валит их на траву, разрывая поцелуй. Заваливается рядом с Минхо, ощущая под собой прогретую за день землю. Хан хотел бы остаться среди детских качелей и лотосов навечно. Он срывает ромашку, так заманчиво пробивающуюся около его запястья, затем вторую и третью. Оплетает чужую руку, создавая цветочный браслет. Когда луна вышла на центр неба, а звёзды загорелись ещё ярче, Минхо внезапно поднялся, принёс скейты, достал перманентные мелки. - Давай разрисуем их. На древесной поверхности одна за другой рождались надписи. "Если солнце не светит нам, значит мы засветимся сами" "Спасение в творчестве" "Ты сделан из звёзд" "Теплота" "Люби" "Живи" "Не тони" "Ты заслуживаешь" Росписи вместе с мелочно-чудными рисунками разрастались цветасто-яркими пятнами среди приглушённых оттенков ночи. Парни ещё долго сидели меж полевых цветов, смеялись и пачкали друг-друга разноцветными ладошками. Когда начало светать, Минхо напоследок чмокает Джи в нос, и они едут обратно. Под лучами раннего солнца скользят по старой дороге, плавно огибая вмятины и трещины. Хан незаметно прячется от ультрафиолета, едет в тени. Он, если честно, завидовал Ли, который мог свободно подставлять бока под жёлтого монстра, щуриться на свет и греться в его объятиях. В доме шумно. Ранние подростки вооружаются предметами быта и что-то сооружают. Феликс над газовой горелкой, принесённой из прошлого дома, разогревает нечто не просто съестное, но и наполненное любовью, Сынмин черкает в блокноте, Хёнджин с Йеджи и Чанбином копошатся над патефоном, Чонин комплектует гербарий на улице. Он потом его вложит в книгу Сынмина, а в октябре украсит вазами весь дом, которые Джисон уже не увидит. Если бы у него было чуть больше времени, он бы собрал все лучи и звёзды, чтобы отдать их этим прелестным девочкам и мальчикам.