Хрупкие кости
12 сентября 2023 г., 00:00
Моя любовь к тебе спокойна и ясна, как море тёплым днём, как небо ранним утром.
Литр молока и ломоть ржано-пшеничного
Когда Феликс вихрем влетел на чердак, ему о глазницы резанул ярко-красный передвижной квадратик на настенном календаре. Тот вызывающе извещал о сегодняшнем дне – 31 июля. Феликс изящно проигнорировал это число, но споткнулся о Джисона. Тот спал на пороге и сквозь его лёгкую ветровку вызывающе скандалили кости. Запястья, сложенные под головой, светились мертвенно-бледным светом. Ли присел рядом на корточки, поскрёб ногтями о чужую скулу. Тихо окликнул: – Эй, Хан.. – Что с ним? Феликс резко обернулся. В дверном проёме стояла Юна. По её красивому лицу мягко играли утренние лучи солнца. – Спит. Юна привалилась рядышком, потрясла Джисона за плечо: – Ханни, вставай. В ответ тот неловко разлепил глаза, но быстро вскочил на ватные ноги. Их будто набили плюшем, при этом оставив кучу свободного места и теперь они произвольно гнулись во все стороны. – Я... даже и не помню, чтобы засыпал здесь. – Скребёт утреннюю птичью голову руками-крыльями, смотрит на ангела и первородную жрицу добра. Будто спустились с небес для никчёмного больного мальчика. Такие долго не живут. Странно, что Хан умрёт раньше них. Однажды, давно-давно, Феликс лежал в ванной, что на ржавых ножках и под расколотым окном, на втором этаже дырявого здания. Его облепляли растения, тянущиеся из треснувшего мрамора и плитки. Лепестки вишни падали от ветра, покоясь на животе, что еле заметно вздымался под мятно-розовой футболкой. Из кармана вывалился баббл-гам в форме улитки, леденцы со вкусом вишни в шуршащих фантиках остались на пороге. По запястьям текла кровь, ветвясь в причудливые узоры, напоминающие улыбки деревьев. Телевизор с выпуклым экраном барахлил, семейный ситком играл на полную мощность. Стены, окрашенные до середины, и там же заброшенные, потолок из криво сложенных листов фанеры, пыльный ковёр с видом на лес под тёмно-синим небом. Феликс вернулся в место своего детства, чтобы умереть. Его нашла Юна, вытащила к себе на колени. Ни родители, ни друзья не знают и не узнают. Им незачем. Его спасли от смерти, и он счастлив. Теперь и он может быть спасителем. Как жаль, что Джисона он спасти не сможет. За окном из отяжелевших, грозных туч пролился дождь. И Джисон заплакал. Распался на соцветия колокольчиков, блики солнечных лучей, на капли утреннего дождя. От бессилия, от того, что ему осталось так мало. Что через месяц он их не увидит. А любовь лилась из него нескончаемым потоком. К этому дому, к друзьям. К миру. Феликс молча подсел рядом, обнял за плечи. Позволил слезам впитаться в его волосы, щеки, кофту, сердце. Затем молча встал и вышел. Юна мягкой тенью проскользнула следом.***
Минхо пришёл вечером, с влажными глазами. Молча сел под меловыми надписями на стене – те тут же забрались ему под джинсовку и кожу. Йеджи заплетала Рюджин косички, краем глаза следя за лапшой на электроплитке. По стенам стекало закатное солнце. Джисон подсел рядом, положил голову на чужое плечо. У Минхо под рёбрами неприятно хрустнуло. Наверное, сердце. Он одной рукой прижал Джисона к своему боку – весна укутала зиму в плед – другой поднёс к Джисону стакан с молоком, так любезно подставленный Рюджин поближе. Джисон покрепче подмял руки под свои бёдра, натянуто пробурчав: – Я, вообще-то, и сам могу. – Но? – Но мне лень. Другого ответа и нельзя было ожидать. Больной мальчик пил молоко из чужих рук и тихо любил. Любил самого лучшего человека на земле.
