mea rosa aurea

Безудержный инстинкт, перекрывающий здравый смысл и чувства, позволял телу действовать в порыве мести, устраивать самую настоящую кровавую бойню. Инстинкт настолько животный, что даже самый рассудительный человек терял контроль; ярость, горевшая в радужках глаз, могла быть отражением разрушающего всё на своем пути огня, треском отдающегося в ушах. В жизни происходят моменты, которые вызывают раздражение и злость — некоторые быстрее, некоторые медленнее, однако бывают случаи, когда всё происходит словно по щелчку пальцев. Потемневший взгляд, в котором отражался глубокий гнев, пронзал насквозь сердце и оставлял в груди открытую рану размером с ладонь, которая медленно, но верно доставала оттуда все внутренности. Пять секунд охватившего неверия — пять убийственно долгих секунд, в течение которых всё в мире остановилось, кроме пылающего огня, разрастающегося всё больше, поглощавшего скорбящие души и питавшегося ими. Кто-то мог утверждать, что этих пяти секунд никогда не было, что это всего лишь плод воображения, а кто-то впадал в бессмысленную ярость. И она пылала сильнее, чем сам огонь, сжигающий одежду и опаляющий кожу. Бело-голубые тлеющие угли, оставшиеся от сгоревшей древесины, казались холодными в сравнении с жаром абсолютного неверия. Но ничто не горело сильнее ярости от предательства. Принц никогда не осознавал, что значит по-настоящему проиграть. Он проигрывал раньше — в спорах, играх или в чем-то еще, когда не у него не получалось занять пьедестал, и его имя не восхваляли в радостных возгласах. Он знал вкус победы так же, как знал и вкус поражения: второе обычно ранило, но ничто никогда по-настоящему не стояло на кону. Ему хотелось быть хорошим в глазах окружающих людей, а для этого нужно было побеждать — но даже когда он проигрывал, поражение было не настолько тяжелым, чтобы его желудок выворачивало, а колени дрожали от бессилия. Сонхва никогда не участвовал в битве. В голове всплыло воспоминание о том, как некоторое время назад отец напомнил ему об этом — о том, что Король провел своих людей через три сражения, в то время как принц не видел рассвета ни одной битвы. Потеря человеческих жизней была совершенно другим видом поражения. Неважно друг или враг: видеть, как когда-то дышавшее тело, теперь уже вялое и безжизненное, падает навзничь, заливая своей кровью землю — было зрелищем из другого мира. Юный принц находился в самом центре внутреннего двора: огненное кольцо пылало на стенах замка, пожирая всё на своем пути и разрастаясь еще больше. Он стоял босиком, ноги горели от раскаленных булыжных камней, хоть он и не чувствовал жара вокруг, не обращал внимания на то, как пот ручьем стекал по его телу. Грудь Сонхва тяжело вздымалась, он не мог отдышаться. Впервые с тех пор, как драконье пламя обрушилось на его королевство, смертельные крики, наконец, стихли. Его прекрасный дом был разрушен. С меча, который он держал в своей руке, кровь капала на землю — оглушительный звук отдавался в его ушах даже громче, чем треск пожара. Приютившееся в груди сердце колотилось, и боль была такой сильной, что у Сонхва с трудом получалось оставаться в сознании. Он — единственная живая душа во всем внутреннем дворе, наполненном бездыханными телами людей: тех, кого он знал, и тех, кого никогда не видел. Он мог бы утверждать, что меч в руках вовсе не принадлежал ему, что он не использовал его — если бы не кровь, покрывающая его руки и одежду: тёмно-красные и бурые пятна безошибочно угадывались на тонкой белой ткани. Он бы солгал, и если бы попытался молить о пощаде, то никто бы ему не поверил. Всё это было омерзительным, и чем дольше юный принц смотрел на свой окровавленный меч — которым, как он глупо предполагал, ему никогда не придется воспользоваться, — тем труднее становилось дышать. Когда чистый адреналин, исполненный врожденным инстинктом выживания и защиты, медленно переставал насыщать его организм, принц понял, что его трясет от страха. Он огляделся по сторонам уже не затуманенными красной пеленой глазами и по-настоящему увидел развернувшиеся перед ним разрушения. Если это — война, то он не хотел в ней участвовать. Он моргал так быстро, как мог, тряс головой, пытаясь вспомнить, что произошло. Его сознание отключилось на полпути сюда, тело двигалось само по себе, он не мог понять, как оказался здесь — в горящем, залитом кровью внутреннем дворе, заполненном упавшими, трясущимися телами. Он не мог вспомнить, в какой момент крики прекратились, в какой момент колокола на вершине замка перестали судорожно трезвонить. Рассвет был тихим. Яркое солнце сочилось кровью, словно тоже было ранено в битве. Лучи пробивались из-за далекого горизонта, едва освещая окрестности и создавая демонические тени от пляшущих языков пламени. Он прижал ладонь свободной руки, не державшей ставший слишком тяжелым меч, к горящему виску, надеясь, что давление поможет ему вернуть воспоминания. Капли пота срывались с кончиков его волос, жгли налитые кровью глаза — пульсирующая боль во всем теле отошла на второй план в его сознании. Сонхва помнил, как бежал. Помнил, как его тело без промедлений рвануло в сторону криков и пожара, словно они тянули его к себе. Принц помнил крепкую хватку на своем плече — сильная рука удерживала его на месте. Это был Хонджун — пират смотрел на него испуганно и виновато, кричал, чтобы он не уходил. Казалось, пират был напуган сильнее, чем сам принц, но это не остановило Сонхва: он выдернул руку из цепких пальцев и слепо побежал в бой. После этого перед глазами всё потемнело. Не было никаких воспоминаний о том, что было дальше. Но ему не нужно было вспоминать и заново переживать события минувшей ночи, чтобы знать: люди вокруг были мертвы по его вине. Приобретенные когда-то давно навыки наконец были испытаны на практике, и, очевидно, он не застыл на месте и не колебался, убивая, в отличие от многих молодых солдат в их первой битве. Ему стало мерзко — колени едва не подкосились, когда он почувствовал вкус крови на языке. Желудок скрутило еще сильнее, звуки вокруг перестали существовать, и мир перед глазами начал вращаться с бешеной скоростью. Шок от всего происходящего накатывал на принца непреодолимыми волнами, его трясло из стороны в сторону, как бы он ни старался сохранять равновесие. К тому моменту, когда огонь, не способный больше ничем подкрепиться, начал постепенно утихать, принц осознал, что его тело онемело, а все чувства притупились. Его пальцы отказывались разжимать рукоятку меча, несмотря на то, как сильно болели от крепкой хватки. Лежащее под ногами тело уже давно перестало цепляться за его лодыжку и бессильно лежало на мощеном булыжнике. Не пели птицы, не звучали инструменты, не было никакой суматохи или чего-либо еще. Когда гвардейцы и военные взяли ситуацию под контроль, наступила мертвая тишина. Это заняло у них слишком много времени: множество жизней были потеряны в замке и городах к тому моменту, когда они смогли захватить атакующих пиратов и заковать их в цепи. Принц не имел ни малейшего понятия, как подобное нападение вообще могло произойти. Единственным способом подобраться к могучему замку было незаметно прокрасться к его стенам и разнести их на куски, но гвардейцы и защищавшие дворец снаружи тяжелые пушки были слишком сильны, чтобы позволить непрошеным гостям пройти. Этого никак не должно было произойти. Когда солнце взошло достаточно высоко и окрасило небо в алый, выглядывая лучами из-за ужасающих, забрызганных темной кровью дворцовых стен — наследный принц обнаружил, что стоит лицом к лицу с еще одной живой душой. Они стояли на расстоянии, может, трех метров друг от друга; лучи падали на спину мужчины, очерчивали его своим сиянием и, отсвечивая от окровавленной земли, отражались на его теле красными бликами. В это мгновение вращающийся перед глазами мир принца остановился, как и его бешено колотящееся сердце. Ярость вернулась, грудь болела так сильно, что он не мог даже открыть рот. Миллионы слов, проклятий и вопросов, крутившихся в его голове, усугубляли ситуацию, лицо приобрело убийственное выражение. Глаза жгло, когда он пытался держать их открытыми. Алое солнце слепило, казалось, что сейчас был закат, а не рассвет — небо не становилось ярче. Тени вокруг них сгущались, становились все более зловещими, и тяжелое облако обмана и предательства осело вокруг, полностью поглощая их двоих. Пират молчал, его лицо исказилось болью, когда он с нечитаемым выражением посмотрел на принца. Его шаги были нетвердыми, он хромал — не то, чтобы принца это беспокоило — а по лицу и шее стекал длинный след густой, почти черной крови, словно его ударили камнем по голове. Чем дольше принц смотрел на пирата, не осмелившегося подходить ближе, тем яснее становилось, что мужчина был напуган. Только боялся он не за свою жизнь. Стоило их взглядам встретиться, боль и дрожь неконтролируемой ярости охватили тело принца. — Ты должен был уйти, когда я тебе велел, — сквозь сжатые зубы произнес он, хотя голос его дрожал, — тебе, должно быть, не терпится умереть, раз ты посмел снова показаться мне на глаза. Любой здравомыслящий человек убежал бы как можно дальше, поджав хвост, как собака. Густой яд сочился с его слов, заставляя пирата отступить. — Я боялся, что ты бежишь навстречу своей смерти, — осторожно ответил Хонджун, сделав шаг из лужи крови, в которой стоял. Истеричный смех вырвался из уст юного принца, поднявшего руки, чтобы жестом указать на весь внутренний двор. Слегка наклонившись вперед, он поднял левую ногу — ту, что не кровоточила от большой раны на бедре — и опустил ее на спину лежавшего перед ним человека. Сонхва знал, что тот был еще жив: такое ранение не могло принести ему легкую и быструю смерть. Пройдет час или два, прежде чем она наконец его настигнет. — Оглянись, — принц сам с трудом мог узнать собственный голос, — единственный живой человек здесь — это я. Теперь-то ты уже можешь отбросить свою лживую маску беспокойства, пират. — Я никогда не видел, чтобы кто-либо сражался, как ты, — прохрипел пират в ответ, опустив взгляд вниз на лежащего перед принцем человека. Что-то мелькнуло в его глазах, и только благодаря полному отсутствию эмоций на лице принц сдержался и не вонзил меч в его незащищенную грудь. — Во всех сражениях, в которых мне приходилось биться, я никогда не встречал настолько грубой силы, и то, чему я стал свидетелем — ненормально. Юный принц усмехнулся, голова снова пошла кругом. — Следи за своим языком и держись подальше, я без колебаний воткну меч тебе в сердце, чтобы возместить всю твою ложь! Хонджун покачнулся, а его голова склонилась набок. Он хотел сглотнуть, но в горле пересохло. — Ложь? — Не прикидывайся дураком, — предупредил принц низким и суровым тоном, огонь в его глазах разгорелся лишь сильнее от удивления пирата, — всё, что ты мне наобещал, оказалось ложью — всё! Твой насмешливый титул, который, как ты уверял, не значит ничего — на самом деле что-то да значит для всех этих пиратов! Ты говорил, что они не придут за тобой, ты говорил, что мое королевство в безопасности, что нам не угрожает пиратское нападение под покровом ночи. Ты уверял меня, что ничего не произойдет, что ты для них никто… но вот я здесь — стою на площади, когда-то полной жизни и праздника, а сейчас пропитанной кровью людей, которых я убил своими собственными руками! Пират молчал, даже не шевелился. Он застыл, как одна из многих серых, разбитых теперь вдребезги статуй в залах замка. Это было почти смешно, но чем больше принц говорил, тем сильнее ярость разгоралась внутри него. Его трясло от этого чувства, а глаза застилали слезы. — Из-за твоей эгоистичной коварной лжи погибло множество детей, — выражение лица принца было смертоносным — настолько первобытная эмоция гнева, что он не мог остановить горячие, стекающие по щекам слезы. — Матери привели их во дворец в надежде защитить от жестокой атаки пиратов на город, никто и представить не мог, что их детей постигнет эта участь даже в безопасности этих стен. Вероятно, подобных речей недостаточно, чтобы достичь твоего ледяного сердца — должно быть, у вас его и нет вовсе, вы играете чужими жизнями, как вам захочется. Я поверил тебе, и сейчас полкоролевства сожжено, а воздух пропитан запахом горящей плоти и дыма! Его голос отдавался эхом от окружавших их стен, но после этого последовала мертвая тишина. Она говорила намного больше слов, рёвом прорывающхся из самых глубин сердца принца. С каждым вдохом и выдохом Сонхва чувствовал, как капли пота срываются с кончика его носа. Было жарко, было тяжело дышать, и, возможно, по нему стекал не только пот — на лице были также брызги липкой и густой крови того пирата, что сейчас лежал под его ногами, задыхаясь от последних глотков воздуха. Сонхва с силой сжал челюсти, глядя рассеянным, но безжалостным взглядом на мужчину перед собой. Хонджун не проронил ни слова: его губы были поджаты, а брови сведены в нечитаемом выражении, когда Сонхва сдавленно выдохнул. Он посмотрел вниз, где вдавил пятку в позвоночник мужчины, а затем подтолкнул его ногой и перевернул на спину, чтобы Хонджун мог видеть лицо пирата. Мечом принц указал на почти бессознательного человека под ним. — Ты знаешь его? Взгляд Хонджуна лишь на долю секунды переместился вниз на мужчину, а затем снова вернулся к принцу. Он немного покачал головой, слегка наморщив нос. — Не-а, не знаю. От этих слов горло Сонхва болезненно перехватило, а руки с каждой секундой горели все сильнее и сильнее. — Лжец, — сквозь сжатые зубы произнес он, прищурившись. — Клянусь, я не знаю этого пирата. Меч принца упал на вымощенную булыжником землю: крепкая, железная хватка ослабла, и рукоять просто выскользнула из его пальцев. Его тело двинулось без его разрешения, с каждым шагом становясь все слабее без поддержки — Сонхва встал перед пиратом во весь рост, дрожа от гнева, скользя взглядом по ране на голове Хонджуна, по перепачканной в крови разорванной рубашке, но не найдя в себе сил на жалость или беспокойство. — Но он знает тебя, — Сонхва наклонил голову, его голос звучал тише и глубже сейчас, когда они оказались так близко друг к другу. — Все эти пираты знают, кто ты. Они выкрикивали твое имя, и когда я пронзал их сердца мечом, последним словом на их устах было слово «капитан». Ты говорил о пиратской верности — даже в объятиях смерти эти люди не отреклись от твоего имени! Лицо мужчины помрачнело, взгляд метался по двору. Огонь, из-за которого одежды принца были пропитаны потом, наконец перестал разрастаться, в воздух поднимался густой дым. — Ваше Высочество, я человек слова. Я не знаю этих пиратов, — он говорил медленно и осторожно, его тело приняло более защитную стойку: он стал бдительнее, стоило принцу подойти ближе. Перепачканные в крови руки Сонхва мгновенно вцепились в рубашку Хонджуна, притягивая его с силой, заставшей врасплох их обоих. — Тогда объясни мне, почему они зовут тебя капитаном! Объясни, как в моем королевстве оказались пираты, убивающие моих людей от твоего имени! — Ты ранен, — вместо ответа произнес Хонджун, обратив внимание на раны принца, которые тот сам не чувствовал из-за бурлившего в крови адреналина. Он не пытался вырваться из крепкой, угрожающей хватки Сонхва, он не двигался вообще — лишь прижал руку рядом с глубокой кровоточащей раной на плече принца. Трудно сказать, была ли кровь, покрывающая его тело, его собственной или чьей-то еще, но когда пират оттянул край разорванной ткани, стало ясно, что огромное пятно на рукаве Сонхва было от этой раны. Принц яростно отпихнул руку пирата. — Отвечай! Челюсти Хонджуна крепко сжались, подбородок задрался вверх, а взгляд стал настолько остекленевшим, что в обычной ситуации принц бы отступил в удивлении и страхе. В его глазах горели искры золотого пламени: в них отражались глубокая печаль и сожаление за то, что он, казалось, был не в состоянии объяснить. — Не могу. Снова повисло молчание, но напряженная атмосфера стала слишком ощутимой, слишком давящей, чтобы они могли дышать или попытаться полностью осознать значение сказанных слов. Хватка принца усилилась, порвав ткань на рубашке Хонджуна, и теперь он впивался ногтями в кожу на своих ладонях. — Я ничего из этого не могу объяснить, потому что не понимаю, что происходит. Я никогда не лгал тебе, у меня не было на то причин, — добавил Хонджун, подняв руки и обхватив запястья принца, чтобы оттолкнуть его от себя и попытаться ослабить давление на шее. — Я никогда раньше не видел этих людей, и титул, которым они меня называют — шутка. Ваше Высочество, здесь творится что-то неладное. Прошу, оглянитесь вокруг и поймите, где на самом деле кроется обман. Казалось, это только сильнее разозлило принца, задержавшего дыхание и готового взорваться в любой момент. Пират же не отступил, словно подобная реакция заставила его стать лишь смелее перед лицом опасности, а его самообладание наконец дало трещину впервые за всё это время, когда он двинулся вперед. — Открой глаза — ты ослеплен гневом и ложью! После всего, через что мы прошли, я думал, что, возможно, заслуживаю больше веры в меня. Я никогда не просил тебя доверять мне как пирату, но ты мог бы доверять мне как партнеру, — рычал мужчина в ответ. — Пока ты горел жаждой крови и справедливости, я уничтожал нападавших пиратов своими собственными руками — капитан не стал бы убивать своих людей ради какого-то обмана! — Я не исключаю и такой возможности, — выплюнул принц, охваченный безрассудным гневом, — откуда мне знать, что это не было твоим планом? Ты, Великий король пиратов, забываешь, кто я такой. Ты забываешь, что вся королевская власть — не что иное, как ложь, сквозь которую мне изо дня в день приходилось пробираться, чтобы докопаться до истины. Моя работа — видеть, когда стоящие передо мной люди заявляют о своей невиновности, запятнанные при этом мерзкими грехами! Он сделал паузу на мгновение, выражение лица стало убийственным, яд наполнил речи. — Отец был прав, — медленно произнес принц, и эти слова ранили страшнее его собственного меча, — все пираты — лжецы. Никогда нельзя верить пиратам — они говорят только то, что ты хочешь слышать, чтобы позже вонзить нож тебе в спину. Вы используете людей, заставляете довериться вам, только чтобы предать их, когда представится возможность! Мне не следовало верить ни единому твоему слову! Пират, казалось, сделал глубокий вдох и долгое время не выдыхал. Возможно, если бы принц находился в здравом уме, он бы заметил, как Хонджун изо всех сил старался сдерживаться благодаря самоконтролю, который, впрочем, быстро рушился. Он бы понял, что не стоило шутить с этим человеком — Сонхва должен был знать, что пират, которого сейчас он практически держал за горло, был последним человеком во всем мире, с которым можно было затевать драку. Где-то глубоко внутри он знал всё это даже без охватившего его тумана ярости. Он знал. И все же он продолжал наступать шаг за шагом. Это требовало мужества, определенного уровня доверия, которое может существовать только между двумя партнерами, и, возможно, понимание этого и было причиной такой мучительной, ослепляющей принца боли. Он видел, как горят глаза пирата. Он видел, как в них вспыхнули языки пламени, словно дракон внутри него больше не мог сдерживать эмоции. Исходившую от них обоих ярость, чистую и ощутимую, порождала не ненависть, как от наполнивших внутренний двор тел мертвых или до сих пор дышавших людей — было очевидно, что причиной ее была печаль, и поэтому она ранила куда сильнее. Сонхва подумал, что наконец сделал это — наконец-то оттолкнул пирата достаточно далеко. Что-то привлекло внимание Хонджуна и вызвало жгучую, страстную эмоцию ненависти — всего один взгляд через плечо принца застал врасплох их обоих. В то же мгновение на лице пирата отразился страх — его зрачки расширились, и даже красное, подсвечивающее его тело солнце потемнело. Сонхва застыл: он никогда не видел на лице пирата — человека совершенно бесстрашного — такого искреннего, неподдельного ужаса, что это заставило красный туман, застилавший его глаза, рассеяться. — Сонхва! И в эту же секунду принца перевернуло. Быстрее, чем облака проплывали в открытых окнах замка, создавая вой даже громче ночного собачьего лая, пират схватил Сонхва за плечи и развернул их так, что теперь тот спиной чувствовал красные, жаркие лучи солнца, отбрасывая тень на Хонджуна. Мир перед глазами перевернулся, порыв ветра одновременно леденил и обжигал — принц потерял контроль над своей собственной судьбой и судьбой пирата, бросившегося, чтобы закрыть его собой. Ткань на боку пирата, в которую яростно вцепился принц, стала влажной под его пальцами. Изо рта Хонджуна с выдохом вырвался тихий хрип, ногти глубоко впились в кожу на плечах Сонхва. Когда мир остановился, принц мог только стоять, уставившись на пространство между их телами. Он пытался представить, что серебряное острие было всего лишь ночным кошмаром. — Хонджун… Позади пирата стоял человек — принц не видел и не слышал его приближения. Он был высоким — значительно выше их обоих; солнце освещало его лицо: разбитую губу, распахнутые от удивления глаза. Он мгновенно отступил назад, словно был напуган — словно меч, которым он пронзил тело Хонджуна, предназначался для принца, и сейчас вся жизнь проносилась у него перед глазами. Он тоже был пиратом, хотя в его глазах отражалась определенная наивность, не свойственная большинству из них. Он выглядел юным, возможно, был даже младше Сонхва, и по его реакции, когда оружие пронзило тело другого человека и кровь хлынула из нанесенного им ранения, принц понял, что, вероятно, этот юноша впервые совершил что-то подобное. Но им не было дано ни секундой больше. Не успел шок хоть немного отступить, как пирата, пятившегося с поднесенной к лицу окровавленной рукой, поразила стрела. Принц узнал ее: торчавшие на конце белые перья было невозможно перепутать ни с чем. В то же мгновение они оказались окружены сотнями дворцовых стражников. С каждым шагом по каменной дороге металлический звон доспехов оглушал принца, выкрики команд наполнили тишину рассвета. Все больше и больше людей выходили из-за стен и дверей во внутренний двор замка. Хонджун глубоко вдохнул и впился ногтями в принца, прежде чем упасть перед ним на колени. Этого было достаточно, чтобы Сонхва отвлекся от другого пирата, который уже лежал на земле мертвым с торчащей из тела стрелой, без сомнений попавшей ему в самое сердце. Стражи уже заполонили площадь, окружив замершего принца, смотрящего вниз на опустившегося перед ним мужчину. Он не мог пошевелиться. Кровь застыла в жилах, он убеждал себя, что всё это всего лишь дурной сон, ночной кошмар — все звуки казались приглушенными, словно он был под водой. Шок был слишком сильным; переход от гнева к тому, что происходило с ним в этот момент, был слишком резким, и он не мог с ним справиться. Он почувствовал, как Хонджун схватился за него, дрожащими руками сжал его колено. Пират задыхался. Руки Сонхва страшно тряслись, ноги почти подкосились, когда Хонджун поднял на него взгляд. Принцу потребовалась еще секунда, чтобы прийти в себя. К нему вернулась прежняя сила, он попытался поддержать Хонджуна, который теперь уже опирался на обе руки. Но к тому моменту, когда Сонхва смог дотянуться до него — стражи схватили его и оттащили подальше от Хонджуна. Он бился с неведомой силой, даже когда гвардейцы дернули пирата, заставляя того встать на ноги, щелкнули кандалами на его шее и руках и потащили за собой — куда бы они его ни вели. Оглушительный болезненный крик, сотни громких приказов одновременно — но всё было бессмысленно. У принца кружилась голова, рот был открыт от замешательства и боли, всё навалилось одновременно, словно удар под дых: стражи не отпускали его, пока тащили за собой пирата, который, казалось, боролся за то, чтобы просто стоять на ногах, и с каждым шагом за ним тянулся кровавый след. — Он ранен! Осторожнее! — кричал Сонхва, но чем дольше он смотрел на кишащих во дворе стражей, отправляющихся в замок и в город, тем больше сомневался, произнес ли вообще эти слова. Он пытался вырваться из удерживающих его цепких рук, но бесполезно: его тело ослабло, адреналин окончательно иссяк, оставив его абсолютно беспомощным. Со всех сторон до него доносились вопросы гвардейцев, но Сонхва не мог понять ни одного из них. Он знал, что речь, скорее всего, шла о его ранах и о запекшейся на коже и одежде крови, но не мог произнести ни слова. Из замка тоже доносились крики, душераздирающие звуки, которые никто в здравом уме не желал бы услышать. Глубоко внутри замок ревел, когда кровь его обитателей залила полы и стены. Возможно, вой исходил не от оставшихся внутри людей — возможно, сам дворец начал оплакивать гибель своего королевства, когда солнце наконец взошло и осветило весь тот кошмар, который принесла им минувшая ночь. — Мой господин! Принц тут же вскинул голову, сердце забилось быстрее, когда его глаза нашли на балконе прямо над ними госпожу Соджун. Она плакала, из ее горла вырвался болезненный, ужасающий всхлип; ей приходилось держаться за перила, чтобы не упасть. — Моя госпожа, Вы не ранены? — крикнул Сонхва, в его голосе прозвучало беспокойство, когда он оценил взглядом ее физическое состояние. Сердце пропустило удар, когда она заплакала еще сильнее, но, тем не менее, покачала головой. Ее волосы растрепались из косичек, в которые они были заплетены в начале праздника, и спутались, а ее лицо было красным от слез. Прошло несколько мгновений, прежде чем она снова смогла заговорить. Ужас всего, что произошло этой ночью, сковал ее тело, всё это пугало ее до полусмерти. — Я не ранена… — всхлипнула она, перегнувшись через перила и указывая рукой позади себя, когда очередная волна рыданий сорвалась с ее губ, — Ваша матушка, мой господин… королева… Потрясение следовало за потрясением. Сонхва не мог ждать ни секунды, чтобы выслушать объяснения. При одном только упоминании матери принц, казалось, обрел силу, чтобы вырваться из хватки гвардейцев, которые все еще роились во дворе и оценивали нанесенный ущерб. Возможно, он порвал одежду, когда дернулся в их руках, но это не имело значения, потому что по рыданиям госпожи Соджун становилось ясно, что произошло что-то ужасное — что-то, к чему юный принц не хотел иметь никакого отношения — но это было неважно, когда его мозг кричал ему найти мать. Он слышал, как госпожа Соджун отдаленно кричала ему что-то о витраже — в замке их было множество, но в глубине своего сердца принц прекрасно знал, о каком именно она говорила. Он пронесся мимо всех стражей, выкрикивая приказы, которые сам не понимал, но произносил неосознанно. Он видел знакомые лица, когда бежал сквозь залы замка: слуг, горничных — всех, кого узнал за прошедшие годы. Это коснулось каждого из них, у всех были какие-то видимые повреждения и ранения, и чем дальше он шел по коридорам, тем хуже становилось. Принц слышал множество рассказов о войне, слышал все чудовищные подробности, которые никогда не развлекали его так, как развлекали других людей. Он слышал обо всех последствиях, шрамах, оставленных на людях и на самой земле — они служили напоминанием о том, что произошло тем роковым утром. Даже когда Сонхва был маленьким, отец неоднократно рассказывал ему о своей первой битве, о том, как захватывающе это было. Отец утверждал, что победа стоила всех жертв: все жизни, которыми ему и королевству пришлось расплатиться, стоили кровопролития, потому что чувство власти, когда стоишь над побежденным врагом, и ощущение защищенности своего государства захватывало его с головой. Сонхва знал, что некоторые люди только и жаждут мести и крови. Он знал, что адреналин, бурлящий в венах, когда держишь в руках меч, многие считают освобождением. Но когда юный принц оказался в длинном коридоре, в котором раньше находился прекрасный витраж с мирно спящими вместе львом и ягненком — он понял, что никогда не сможет найти освобождения в сражении, никогда оно не станет для него чем-то захватывающим. Когда Сонхва увидел свою мать, бледную и безвольно лежащую на разбитом стекле, он осознал, что война никогда не приводит ни к чему хорошему. Он подошел к ней и упал на каменный пол, осколки впились в колени, и он осторожно притянул ее тело к себе, крича ее имя. Холод ее тела и осознание этого дошли до него не сразу. Он даже не стал искать рану, лишившую его мать жизни — Сонхва знал, что если увидит, откуда кровь стекала в маленькую алую лужицу, то не сможет с этим справиться. В горле саднило и ужасно горело, его трясло взад-вперед, и собственные рыдания, эхом разносившиеся по стенам, без сомнений будут преследовать его в замке всю оставшуюся жизнь. Сонхва продолжал звать свою мать много раз полным неверия голосом. Он не имел ни малейшего представления о том, как долго она лежала здесь, в одиночестве и холоде, без кого-либо рядом, когда умирала. Принц не мог даже думать о том, как это произошло — как она оказалась здесь, почему рядом не было охраны, чтобы защитить ее? Теперь она уже никогда не ответит ему. Когда госпожа Соджун нашла их обоих, почти лежавших на разбитом стекле, она, все еще плача, стала тихо умолять принца перестать звать королеву. Он лишь яростно покачал головой, сжимая в ладонях ее маленькое личико, продолжая повторять ее имя до тех пор, пока больше ни звука не вырывалось из его горла. Они сидели так несколько часов, никто не осмеливался тронуть его и попытаться забрать тело королевы из его объятий. Вместо этого люди столпились вокруг, сами едва ни плача от разрывающих сердце сдавленных рыданий, вырывавшихся из уст юного принца. Проникающий из разбитого окна свет не грел и лишь заставлял тело Сонхва дрожать, трястись неконтролируемо, чем дольше он сидел парализованный и не готовый поверить в случившееся. Где-то на подкорке мозга, когда он был младше, он постоянно думал о том, что в битвах всегда теряют любимых. Он никогда не задумывался, что такое может случиться и с ним — он никогда не понимал, почему, казалось, самые ужасные страдания выпадают на долю самых невинных и не заслуживающих этого людей. Те же, кто стоял на вершине — те, кто использовал людей, играл с их жизнями, проворачивая грязные трюки — всегда выходили сухими из воды, без единой царапинки из битвы, хотя именно они заслуживали той участи, что постигла его мать. Когда кто-то, не знакомый принцу, осторожно оторвал его пальцы от матери и унес ее подальше от его глаз, его тело наконец сдало. Сонхва продолжал сидеть на том же месте, колени кровоточили и горели, но он совершенно не чувствовал этого, потому что боль в груди от вдребезги разбитого сердца была сильнее любой физической, которую когда-либо испытывали живущие на земле. Его глаза были настолько красными, что он подумал, не полились ли из них кровавые слезы от того, какие мучения он причинил себе, держа на руках безжизненное тело матери; обычных слез было недостаточно, и поэтому он начал плакать кровью, чтобы не умереть от боли внутри. Сонхва слышал шепот людей вокруг; в замке, казалось, стало тихо и спокойно. Его зрение прояснилось только тогда, когда он увидел бело-голубую фигуру, опускающуюся перед ним на колени. — Моя госпожа, — прохрипел он, в горле страшно саднило, что он засомневался, издал ли он вообще какой-либо звук, и посмотрел на девушку перед собой. Он гадал, как долго она здесь стояла, боясь приблизиться или прикоснуться к нему, пока он горевал по смерти матери. Но она продолжала быть рядом, когда все остальные покинули его, чтобы, вероятно, оценить ужасные разрушения во дворце и в городе. Она тоже плакала все это время, хотя сейчас казалось, что ее слезы уже высохли, но глаза и губы были такими же красными и опухшими. Она двинулась вперед, когда он позвал ее, утешала юного принца так нежно, как только могла, а затем заключила его в свои объятия. Он уткнулся лбом в ее плечо — такое хрупкое, но такое сильное. Она прижимала его к себе так крепко, словно боялась, что если отпустит, то принц навсегда исчезнет. Его тело обессилело и обмякло, он прильнул к ней, умоляя самого себя вспомнить, как дышать. Сонхва с трудом мог чувствовать ее прикосновения — руку, обнимающую его за шею и удерживающую на месте. Ничто не могло его согреть: ни солнечный свет, ни ее холодные на ощупь руки, но даже так, когда он повернул голову и посмотрел на разбитое стекло, ему казалось, что всё горит в огне. Тесно прижавшегося ко льву ягненка не стало. Символ мира и невинности был разрушен, его осколки были разбросаны по всему полу дворца. Оставшиеся части одинокого льва, такого же разбитого, оплакивали потерю друга. Соджун не проронила ни слова: не было ничего, что она могла бы прошептать принцу, чтобы облегчить его мучения. Даже ее прикосновения не утешали так, как должны были, и когда сознание Сонхва замерло так же, как и его тело, и слезы прекратили литься по щекам, он понял, что больше ничто на свете, кроме чуждого ему тепла матери, не сможет избавить его от этих страданий.

***

После той ночи шестнадцать дней лил непрерывный дождь. Казалось, он никогда не прекратится — своеобразная дань памяти всем потерянным в ту роковую ночь жизням. За это время разрушения были убраны или сожжены, правда, с трудом из-за ливня, но, в конце концов, большинство свидетельств того ужаса исчезли. Словно время никогда и не останавливалось, королевство сразу же начало восстанавливаться, как если бы того нападения никогда не было. Возможно, это было к лучшему — рутина отвлекала от потерь и не позволяла королевству упасть духом. Новости об ужасной и загадочной смерти королевы распространились очень быстро; горожане приняли участие в траурной процессии, которую королевская семья сделала более публичной, чем нужно было. Все мероприятия были приостановлены до тех пор, пока ситуация не оказалась под контролем, и Сонхва был на самом деле благодарен за это. Он все еще пребывал в оцепенении. Ему казалось странным то, как он воспринимал всё произошедшее. Со временем принц обнаружил, что почти ничего не чувствует, что все еще способен выполнять ежедневную рутину. Он с легкостью мог представить себя запершимся в комнате, скорбящим и плачущим дни и ночи напролет — но это было не так. Юный принц продолжал жить своей жизнью — только бледное лицо не выражало эмоций, и голос стал тихим. Госпожа Соджун говорила, что его разум и тело всё еще пребывали в шоке после случившегося. Он рассказал ей все, что смог вспомнить о той ночи. Она не спрашивала его, где он был, не спрашивала, почему его не было там — и Сонхва был признателен, потому что ему было трудно смириться с тем, что произошло. Соджун слушала его, опустив взгляд, когда юный принц рассказывал о том, что совершил — со сколькими пиратами жестоко расправился на площади. Она не порицала его, на ее лице не отражалось ни злобы, ни страха к нему. Принц почти ненавидел это — он хотел, чтобы она отчитала его за его безрассудство. Но он знал, что даже если бы попросил ее об этом, она бы все равно никогда не повысила на него голос. На семнадцатый день бесконечного ливня король устроил небольшие закрытые похороны королевы. Это было одним из немногих решений, с которыми принц был согласен: на них были приглашены только те, кто был лично знаком с королевой. Сонхва ненавидел, когда люди делали вид, что расстроены, притворялись скорбящими, даже если они никогда не любили умершего человека и пришли только для того, чтобы утолить свое любопытство. Похороны проходили на улице, несмотря на моросящий дождь, который, впрочем, был слабее, чем в последние несколько дней. Всё вокруг было серым: однотонные гладь океана и небо только усугубляли страдания королевства. Юный принц в черных одеждах промок до нитки от дождя, но его нисколько это не заботило. Он смутно чувствовал стекающие по лицу капли и не моргая смотрел на свежую могилу, в которой его мать ныне обрела покой. Прошло уже несколько часов с того момента, когда похороны официально закончились: многие люди оставались, чтобы отдать дань уважения королеве и пожелать ее душе счастливого пути, куда бы она ни отправилась, но вскоре принц все равно остался один. Госпожа Соджун долго стояла рядом с ним, закрывающая ее лицо темная вуаль промокла насквозь, и Сонхва велел ей идти в замок, пока она не простудилась. Она безропотно послушалась, оставив юного принца одного смотреть на выкопанную и вновь засыпанную землю. Он видел физическое доказательство ее смерти, но даже так ему с трудом верилось, что его мать больше не будет ходить по свету. Он знал, что рано или поздно это должно было случиться: все люди умирают, и когда-нибудь ему пришлось бы ее похоронить, но он надеялся, что это произойдет гораздо позже. Она была еще так молода, так полна жизни, и, несмотря на все слова отца, ее ждали еще долгие годы. Это тяжелое осознание пришло к принцу, когда он понял: если кто-то заслуживает жизни, это еще не значит, что он ее получит. Принц стоял неподвижно и довольно бездумно, когда услышал приближающиеся шаги. Из-за больших луж вокруг было легко заметить, когда кто-то подходил ближе, и даже чувствуя тяжелую ауру позади, Сонхва не отвернул головы от могилы, и капли дождя продолжали стекать с его подбородка. — Мы несколько часов были заперты в тронном зале, — раздался рядом глубокий, низкий голос, который принц никогда не сможет забыть. Его брат. Сонхва задержал дыхание, но все равно отказывался смотреть на мужчину. — Стражи вошли и захлопнули двери без единого слова. Никто не знал, что происходит, пока не ворвались пираты с ружьями и мечами — кровь с пола до сих пор не оттерли до конца. То, что раньше было таким величественным местом, теперь хранит лишь чудовищные воспоминания о той ночи. Юный принц ничего не ответил. — Стражи сказали, что их повели по ложному следу, поэтому они отсутствовали на своих постах, — продолжил мужчина, тяжело сглотнув, — сказали, что попали в ловушку. Пираты смогли проникнуть в замок и предать его огню, а после отправились жечь деревню. — Зачем ты мне это рассказываешь? — Сонхва еще внимательнее уставился на землю перед собой. — И зачем пришел? Его брат, казалось, глубоко вдохнул влажный воздух, а затем шумно выдохнул. — Той ночью я увидел в тебе то, чего не ожидал, — с опаской произнес старший. — Я многое повидал в своей жизни, но той ночью ты так яростно сражался с пиратами, побеждал одного за другим… честно говоря, я не мог пошевелиться. Принц плотно сжал губы. — Я не знал, что ты способен на такое, я недооценивал тебя. Возможно, я даже немного завидую. — Убийство сотен людей — не повод для зависти, брат, — тщательно выговаривал Сонхва слова, и сердце в груди болезненно сжалось, — возможно, человек, которого ты видел той ночью — вовсе не был мной. Должно быть, мы делим на двоих одно тело, но кто бы им ни овладел, испачкав мои руки в крови стольких людей — это был не я. — Ты защищал своих, — мгновенно ответил брат. — Ты утверждал, что тебе ничего не нужно от этого королевства, но когда над ним нависла угроза, ты не колеблясь защищал его, боролся за него, как за свое собственное. Нравится тебе это или нет, братец, но его благополучие заботит тебя больше, чем ты готов признать. Каждый будущий король чувствует свое призвание, долг перед замком, даже если ему ненавистна сама мысль об этом. Вот почему ты не можешь позволить себе сбежать. — Ты ничего не знаешь. — Никогда не думал, что скажу это, но я действительно верю, что ты станешь прекрасным королем. После увиденного той ночью — страсти и ненависти — я больше не беспокоюсь о том, чтобы оставить королевство в твоих руках. — Не тебе мне его оставлять, — прошипел принц, сжав руки в кулаки. — Меня поражает то, как наш отец и ты думаете, что человек достоин короны, только если каждое его движение продиктовано ненавистью. Власть над народом не должна находиться в руках тирана, а вы ведете себя так, будто главная обязанность короля — участвовать в как можно большем количестве войн и растрачивать как можно больше человеческих жизней, потому что вы вовсе не воспринимаете их как людей. Две недели назад я был больше годен для трона, чем сейчас. Из-за ненависти и того страшного чудовища, которое пробудилось во мне той ночью, я не нахожу себе места, я стал бесполезным — я не гожусь для того, чтобы сидеть на золотом троне и править этим королевством. Его брат молчал некоторое время, и тихий шум дождя наполнил уши принца вместе с ритмом его собственного сердца. — Я всегда восхищался тобой и твоим самоконтролем, — мужчина говорил тихо и осторожно, словно боялся случайно вывести принца из себя, — но в ближайшем будущем ты поймешь, что корона не может принадлежать человеку, который боится пачкать руки. Быть королем нации значит больше, чем просто править — я знаю, что ты прекрасно это понимаешь. Множество королевств сгорели дотла из-за подобного мировоззрения, окружающие народы видят в нем только слабость. И чтобы выжить, необходимо вселить страх в сердца твоих врагов. Мир был бы спокойным, если бы зла не существовало, но в свете последних событий стало очевидно, что оно проходит через каждого из нас. И если человек не желает встречаться со злом лицом к лицу, то он не сможет стать королем. В кои-то веки Сонхва повернул голову, оторвал взгляд от могилы перед ним и посмотрел на брата, стоявшего рядом. Мужчина тоже промок до нитки: его мантия казалась тяжелой от воды, капли стекали на землю с каждого черного пера. Его волосы не были убраны назад, как обычно, и прилипли ко лбу, в отличие от Сонхва, волосы которого были завязаны сзади. Они долго смотрели друг на друга, и с каждой секундой повисшие в воздухе слова становились все тяжелее. Иногда Сонхва было странно думать о том, что человек перед ним был его братом. Еще более странной была мысль о том, что когда-то они оба были маленькими принцами, находящимися в счастливом неведении о жестокости мира и ожидающем их будущем. Даже испытывая глубокую ненависть к стоящему перед ним человеку, Сонхва не мог бороться с осознанием, что, в конце концов, он был его братом. Единокровными они были братьями или полнородными не имело значения, ведь когда-то он был единственным человеком, который понимал Сонхва. Единственным, кого постигла бы та же судьба, что и его. Но снова жизнь оказалась слишком жестокой и превратила такого хорошего человека в того, кто не заслуживал ни почтения, ни уважения даже в глазах своего младшего брата, ошибочно предполагавшего, что никогда не причинит никому вреда. — Зачем ты пришел? — тихо повторил юный принц, его взгляд был непоколебим и суров. Его брат слегка опустил голову, снова тяжело вздохнув, и устало посмотрел на Сонхва. — Тот пират… ты же знаком с Великим королем? Он был заперт и получил наказание. При упоминании этого человека ноги юного принца онемели. — Полученная им рана не смертельна, он вскоре поправится, — мужчина указал на место ранения пирата на собственном теле, отодвинув полы мантии, чтобы принцу было лучше видно. — Вот здесь, жизненно важные органы не были задеты. Лекарю показалось, будто он притворялся, что ранение причинило ему такую боль. Он будет жить до тех пор, пока не встретит свою смерть на виселице. Юный принц вскинул подбородок и тяжело выдохнул, что не осталось незамеченным его братом. — Или у тебя были на него другие планы? — Нет, — Сонхва вновь повернулся лицом к могиле, в груди снова защемило, — я не могу забыть, что смерть моей матери и разрушение королевства произошли по его вине. Он нарушил данное мне обещание. — Он дал тебе обещание? — Он говорил, что ни один пират не придет за ним, он клялся, что он ничего для них не значит. Но он обманул меня — просто посмотри на все сожженые дома и скорбящие по своим детям семьи и скажи мне, что это всё не было ложью. Мужчина молчал, не отрывая взгляда от Сонхва. Он несколько раз открывал было рот, но каждый раз закрывал его, качал головой и вытирал капли с глаз — дождь начал усиливаться. — Церемония Золотой Розы состоится завтра, — закончил юный принц, подняв лицо к небу, подставив его под ослепляющие капли дождя, — и на следующий день после нее его повесят за все его преступления. Великий король пиратов получит по заслугам. — Он спас тебе жизнь, — быстро сказал его брат. И стоило этим словам слететь с его губ, казалось, он тут же пожалел об этом. Принц сжал челюсти, зажмурился и впился ногтями в ладони. Перед глазами мгновенно промелькнула сцена той ночи, когда Хонджун развернул их обоих так, чтобы кинжал ранил его вместо принца, и боль прожгла всё его тело. Когда Сонхва вновь открыл глаза, он понял, что по его щекам катились слезы, которых не было видно из-за дождя. — Иногда я жалею, что он это сделал, — сквозь сжатые зубы ответил юный принц. — Возможно, если бы он дал мне умереть, то мне бы не пришлось страдать от этой боли. Сонхва не собирался больше ждать, что ответит ему брат. Он больше не мог находиться в присутствии другого человека и смотреть на могилу матери. Сказанные слова были слишком жестокими, слишком правдивыми, чтобы пытаться принять их или объяснить — принц не мог даже думать о пирате без пронзающей тело боли. Сонхва ненавидел оцепенение, которое одолевало его в эти моменты, но он скорее предпочел смириться с ним, чем чувствовать, как его всё еще бьющееся сердце вырывают прямо из груди. Он с легкостью развернулся на каблуках на размытой дождем земле. Тяжелая мокрая одежда затрудняла движение с каждым шагом, отдающемся болью независимо от того, как медленно он старался двигаться. Его собственные ранения были перевязаны и обработаны, но нахождение под проливным дождем на протяжении многих часов явно не пошло им на пользу. — Сонхва! Принц скривился, зажмурился, когда воспоминания о пирате, зовущем его по имени, чуть не выбили почву из-под ног. Он застыл на месте, все тело ныло, когда собственное имя эхом отразилось в его ушах. Оглянувшись через плечо, юный принц посмотрел на брата, стоявшего на том же месте, рядом с могилой, с выражением раскаяния и сожаления на лице. В этот раз Сонхва не нужно было гадать, что на самом деле чувствовал его брат. — Соболезную насчет твоей матери, — произнес старший, заметно сглотнув, — я знаю, что не имею права говорить это, особенно после того, что произошло в прошлом. Но она всегда была для меня больше матерью, чем моя собственная. Поверь, я правда сожалею обо всем, что с ней случилось. Сонхва замер на месте: слова брата окатили его ледяной водой. Почти пугало то, что этот человек был действительно искренен и честен в своих словах. Но воспоминания о том, что произошло между ними, никогда не оставят юного принца, и неважно, сколько раз он пытался простить его и вычеркнуть это из памяти. — Никогда больше не смей говорить о моей матери, — только и ответил он сквозь сжатые зубы, прежде чем уйти прочь, оставляя мужчину стоять там, рядом с могилой королевы, мокрого от дождя, ручьем стекающего по перьям его мантии.

***

Церемония Золотой Розы. Главное событие во всем королевстве, ежегодно проводимое в весенний сезон, на которое люди съезжались со всех уголков страны, чтобы стать свидетелями сего торжества. Каждый год юный принц, гордость и радость королевства, даровал одной счастливой душе золотую розу как шанс на новую жизнь и новое начало. Цветок, подобный кольцу, должен быть отдан владельцу, чтобы всю жизнь служить ему украшением. Обычно церемония была самым масштабным событием во дворце, но из-за нападения, произошедшего почти три недели назад, она была не такой грандиозной, какой была в прошлые годы. Но как только принца нарядили и провели вниз, в город, где проходила церемония, он осознал, что она будет не менее особенной и не менее запоминающейся. Он с ужасом ждал этого дня, сколько себя помнил. Его пальцы подергивались от воспоминаний о колючих шипах на стебле розы, которые каждый раз искалывали его до крови. Несмотря на произошедшие несколько недель назад события, город кипел жизнью. Людей было даже больше, чем помнилось Сонхва; они толпились на улицах, и его карета едва смогла протиснуться сквозь них. Юный принц знал наизусть, как должна проходить церемония, но даже это нисколько его не успокаивало. Дверцы кареты открылись, и советник, который, к счастью, пережил нападение и по сей день оставался рядом с принцем, помог ему спуститься вниз. — Дышите, Ваше Высочество, — прошептал ему на ухо пожилой мужчина, когда, казалось, огромная толпа застала их обоих врасплох. — Почему я должен дышать, когда сегодня я своими руками лишу этой возможности множество людей? Советник не ответил. Сонхва мог видеть огромное скопление народа, все толкались в попытке подойти ближе к деревянной сцене, которую соорудили прошлой ночью в самом центре городской площади. Она напоминала принцу театр, где разыгрывались спектакли со множеством актеров, следующих сценарию для развлечения публики. Он решил, что она ничем от них не отличалась — это было развлечение для горожан королевства, даже если люди, заключенные на вершине сцены, вовсе не были актерами. Толпа громко кричала; Сонхва знал, что так и будет. Обычно на церемонии из года в год оставалось около десяти заключенных, потому что большинство умирало от суровых зимних холодов, но после недавней атаки было поймано намного больше преступников. Их заточили в темницу ожидать, на кого же падет выбор принца. Кому будет дарована роза. Перед толпой в ряд выстроились гвардейцы, и очевидно было, что людям это не нравилось. Сонхва тоже не был доволен. Отсюда он мог видеть прикованных за запястья и лодыжки заключенных на вершине деревянной сцены, окруженных множеством стражей. Большинство преступников оказались ему незнакомы, что было вполне ожидаемо: принц не посещал темницы с той самой ночи, когда случилось нападение. Бросив еще один короткий взгляд, юный принц увидел своего отца, восседающего в стороне на еще одном деревянном помосте рядом с госпожой Соджун, лицо которой до сих пор закрывала темная вуаль. Король выглядел удовлетворенным: видеть, как наводнившая улицы толпа кидалась в заключенных на сцене всем, что под руку попадется, было его развлечением. Сонхва знал, что при одном неверном движении она может превратиться в разъяренное стадо — проводить церемонию так скоро после нападения было ужасной идеей — но его отец был непреклонен и не оставил места для дискуссии в зале заседаний. Время шло как в тумане. Юный принц чувствовал, как его тело двигается само по себе. С его прибытием Церемония Золотой Розы тут же началась, больше похожая на суд, чем на торжество. Не играла музыка — за исключением стука барабанов, когда Сонхва шел по созданному стражниками коридору. Его лицо оставалось бесстрастным и не выражало никаких эмоций, даже когда он поймал на себе мимолетный взгляд отца. Впервые за долгое время небо было ясным, а солнце — палящим, как и всегда в это время года, но это было не так уж плохо, потому что согласно традиции церемония должна была состояться ближе к закату. Появление гордости и радости королевства, наследного принца, с легкостью привлекло внимание каждого из присутствующих. Сонхва знал, что это было заслугой его величественного одеяния и украшений — особый наряд для этого дня, который разрешалось надевать только для проведения церемонии. Золотые одежды почти сияли в свете закатного солнца, узоры в виде маленьких и больших роз были вышиты нитями из настоящего золота, его глаза были накрашены золотым пигментом, а из-за громоздких золотых колец и сережек было трудно даже повернуть голову. Самой тяжелой частью всего этого была венчающая его макушку корона, разумеется, тоже золотая, украшенная рубинами. Демонстрация очарования принца была одной из самых важных частей церемонии. Он мгновенно привлек всеобщее внимание, когда поднялся по лестнице и уверенно встал на деревянную поверхность сцены, которая находилась в нескольких метрах от земли. Сонхва знал, что похож на бога — в этом и был смысл его одеяния, так он и преподносил себя. Он должен был представлять собой бога в человеческом обличье, потому что только бог способен отдать человеку дар в обмен на его жизнь. Грохот барабанов оглушал, ярко горевшие вокруг факелы отвлекали принца, когда он повернулся лицом к толпе. Небо окрашивалось великолепными оттенками заката, особенно когда солнце все приближалось и приближалось к линии горизонта — принц предпочел бы смотреть на него всю ночь напролет, чем делать то, что должен был. У него было поручение, к выполнению которого он готовился целый год. В центре сцены стоял пьедестал со шкатулкой на вершине. Принц, конечно, знал, что находится внутри, ведь сам положил ее туда несколькими месяцами ранее. Он поднялся к шкатулке и открыл ее, и желудок скрутился в тугой узел, когда он потянулся внутрь, чтобы взять в руки судьбоносную золотую розу, хранившую в себе всю силу их королевства. Она была их символом. Она была источником их мудрости и власти. Такая маленькая, такая безжизненная — она хранила в себе всю судьбу мира для выстроившихся в ряд людей, в кожу которых впивался жесткий металл. — Rosa pauperi. Rosa pro oblita. Rosa pro iis qui perdiderunt viam, — начал принц, глядя вверх, держа цветок в пальцах, чтобы люди могли его видеть. — Роза для бедных. Роза для забытых. Роза для тех, кто сбился с пути. Было тихо, все взгляды были прикованы к золотой розе в осторожных пальцах принца. Что-то настолько обычное, как роза, всегда поражало людей: их глаза расширялись от удивления и восторга каждый раз, из года в год, когда Сонхва устраивал представление. — Роза, выращенная из особого семени, непорочная, безупречная. Ее ярко-красные лепестки были погружены в жидкий огонь, добытый в далеких землях и охлажденный в лунном свете, — принц сжал челюсти, коротко взглянув на своего отца, внимательно за ним следившего. — Говорят, эта роза — единственный луч света в разуме заблудшего человека, дарующий ему свободу. При этих словах толпа засуетилась, но гвардейцы быстро остановили волнения. — Цвет полевой и лилия долин. Золотая роза будет дарована одной удачливой душе как шанс на новую жизнь, — Сонхва поднял цветок над головой, и его взгляд снова встретился с отцовским. Юный принц почувствовал, как его тело начало пылать от ярости. Сонхва знал, кто находится прямо позади него. Он мог не глядя чувствовать его присутствие. Даже в таком уязвимом положении, пират, ставший ему слишком близким, все еще излучал непобедимую энергию. В самом центре сцены стоял Великий король пиратов. Его внешний вид не сильно отличался от того, когда Сонхва впервые встретил его: его тело покрывали свежие раны, на ткани появились новые прорехи. Одежда была грязной, и на месте ножевого ранения красовалось темное, чудовищное пятно. Слишком много крови — Сонхва с трудом верилось, что эта рана не была опасной для жизни. Он чувствовал на своей спине прожигающий дыры в его одежде взгляд Хонджуна, и поспешно опустил руку с забытой розой и прижал ее к груди. Это было слишком — воспоминание об обмане было слишком свежо. Голова закружилась от пронесшихся перед глазами моментов, проведенных в камере с пиратом — пронесшихся быстрее, чем пересекающая небо падающая звезда. Стоило принцу обернуться, и стало только хуже: он встретился с Хонджуном лицом к лицу. Руки начали трястись, призрачные воспоминания о теплых прикосновениях и нежных чувствах причиняли лишь боль, и принц с трудом оторвал взгляд от пирата — державшегося гордо и уверенно, несмотря на покрывающие его кожу бледные синяки. — Заключенный, которому я дарую золотую розу, будет освобожден на закате солнца, — выдавил принц, не отводя глаз от Хонджуна. Они оба не моргали, и когда Сонхва начал подходить ближе, напряжение, которое, на самом деле, всегда было между ними, усилилось настолько, что принцу стало тяжело дышать. — Он освободится и отправится в Долины Забвения. Накануне третьей ночи, если он пожелает, то сможет вернуться в королевство — это разрешается и поощряется. Заключенный больше не будет носить этот ужасный титул, и ему будут прощены все его грехи. Пират не сводил с него взгляда, его ноздри затрепетали, когда Сонхва остановился прямо напротив него и еще одного человека, который стоял в центре рядом с Хонджуном. Принц до крови прикусил внутреннюю сторону щеки, мысленно проклиная отца за то, что он так поступил. Очевидно, что Сонхва предстоял выбор между этими двумя, поскольку все остальные заключенные стояли позади. Раньше это действительно помогло бы ему сделать выбор, но сейчас, стоя напротив пирата, отказывавшегося разрывать зрительный контакт, принц не мог не дрожать всем телом. Он знал, что принятое решение в конечном итоге сломает его. Случись церемония на день раньше, выбор был бы уже сделан. Сонхва знал, что его отец что-то задумал. Король ожидал, что он выберет человека, стоявшего рядом с Хонджуном, и принц знал это. Но вот чего его отец не знал, так это того, что ночью накануне церемонии юный принц подслушал очень важный разговор. Узнал сведения, изменившие всё. Была глубокая ночь, все должны были спать — и юный принц спал бы тоже, если бы его не разбудила мелодия флейты. Звук был тихим, едва слышимым, но принц все равно услышал его и больше не смог уснуть, несмотря на то, что именно этот звук приносил ему утешение, в котором он так отчаянно нуждался. Сонхва шел по коридорам замка, обхватив себя руками, стараясь отогнать потребность увидеть пирата снова — он ненавидел это чувство, особенно учитывая его предательство, но оно, казалось, было высечено на его сердце, и он не мог забыть теплые прикосновения и ощущение безопасности, которое испытывал рядом с мужчиной. Подойдя к библиотеке, он услышал приглушенные голоса, которые наверняка не заметил бы, если бы дверь не была приоткрыта — скорее всего, по случайности — однако звучали они ясно и отчетливо. — …он должен был быть мертв еще несколько месяцев назад! Это был его отец. Его голос звучал разгневанно и раздраженно, что только сильнее привлекло внимание юного принца. — Ты действительно думал, что пират собирался его убить? А это был его брат. Даже несмотря на то, что их голоса были приглушены, у принца не оставалось сомнений в том, кто говорил. Его сразу же заинтересовала эта ситуация, брови нахмурились, когда он подобрался ближе к приоткрытой двери — осторожно, все еще оставаясь в тени. — Что еще я должен был думать? Этот пират убил пятерых отличных гвардейцев — он был безоружен, никто не знает, как он это сделал! Неужели не было бы безумием полагать, что пират пощадит моего сына, которого я попросил проводить с ним время? Пираты ненавидят королевскую семью — я не ожидал, что сейчас он все еще будет жив, — пробормотал король, из библиотеки виднелся мягкий свет свечи. Кровь застыла в жилах принца, и губы приоткрылись от прозвучавшего признания. — Кажется, пирату приглянулся твой сын, — произнес брат Сонхва, и когда юный принц смог заглянуть в щель двери, то увидел, что мужчина сидит в кресле, а его покрытая перьями мантия накинута на спинку. — Спасибо, я уже это понял. Этот план провалился, — ворчал король, его тень двигалась по комнате. — Наш план сработает, только если они оба будут мертвы, а пока что я смог убить только эту жалкую женщину. Ты должен был прикончить его своими руками, зачем ты послал этого мальчишку-пирата делать за тебя грязную работу? — Он все еще мой брат, — последовал ответ. — Но даже так, я не думал, что пират спасет ему жизнь. Я не знал, что их отношения стали настолько глубокими. — Если ты хочешь получить мою корону, когда я буду готов покинуть престол через несколько дней, то веди себя подобающе! Сонхва почувствовал, как этот животный рык разнесся по его костям, ноги начали подкашиваться от того, что он услышал — от твердости в голосе его отца. — Если хочешь быть королем, то лучше бы тебе начать вести себя соответствующе! Ты знаешь, что здесь нет места мягкости, меня не волнует, что он твой брат или мой сын — сейчас он единственная преграда на твоем пути к трону, — Сонхва с ужасом наблюдал, как его отец появился в поле его зрения и схватил его брата за воротник, вздернув на ноги. — Я устроил всю эту диверсию ради тебя: я заключил договор с этим пиратским отродьем, заплатил им хорошую сумму, чтобы они инсценировали нападение на королевство… и вот как ты мне отплатил? — Я… я не понимаю… Король отпустил мужчину — тот упал обратно в кресло — и тут же отошел, оставив Сонхва возможность видеть только своего бледного брата. — Я знал, что пират не убьет моего сына так скоро — и я знал, что Сонхва от этого только возвысится и засияет в глазах старейшин. Раз уж нам дважды не удалось убить его, будет справедливо использовать его в наших целях… теперь, когда он думает, что нападение было совершено по вине Великого короля пиратов, нам больше не нужно беспокоиться об их отношениях. Сонхва ни за что не отдаст ему розу, и скоро мы от него избавимся. А после смерти матери он станет слишком мягким, чтобы самостоятельно принимать решения. Он превратится в прекрасную марионетку в наших руках, или, если тебе хочется, в инструмент, с помощью которого ты будешь выполнять обязанности будущего короля. Его брат ничего не говорил. Насколько Сонхва мог видеть, на его лице не отразилось ни одной эмоции. После всего услышанного у юного принца кружилась голова, он чувствовал слабость во всем теле. Стало тяжело дышать, он ударился спиной о стену и сполз по ней, хватаясь руками за грудь — там, где находилось его сердце. Оно бешено стучало, и если бы он не находился в таком опасном месте, то точно принялся бы учащенно дышать. Память обо всех сказанных Хонджуну словах ударила его прямо в грудь и вырвала сердце, безжалостно раздавив его в своих руках. Он должен был знать. Сонхва должен был понять: то, что его отец и брат были такими тихими и спокойными, означало только одно — что-то должно было произойти. В глазах потемнело, когда до него дошло, что Хонджун был не виноват. Ненависть короля к своему сыну была настолько велика — он готов был пожертвовать жизнями сотен невинных людей, только чтобы посадить на трон того, кого хотел. Сонхва не мог смириться с этой мыслью, но он знал: зачастую правители желали, чтобы их преемником стал кто-то с похожими на их собственные идеалами, и было очевидно, кто из сыновей короля брал пример с него. Его отец подставил пирата. Совершил идеальное преступление. Поэтому, глядя на пирата сейчас, видя в его глазах невиновность и пламя, принцу было больно вспоминать все те ужасные слова, которые он кричал в его адрес. Не имело значения, какой была ситуация — Сонхва с трудом мог смотреть ему в глаза. Но он должен был сыграть свою роль. Мужчина, стоявший рядом с Хонджуном, был капитаном пиратской шайки, которая напала на них — или, по крайней мере, одним из. Сонхва узнал об этом утром, и сейчас, стоя здесь, снова проклинал отца за его жестокость. Голова кружилась, в груди всё горело; люди за его спиной кричали, чтобы он наконец сделал выбор, и это заставило его снова почувствовать себя оцепеневшим. Он знал, что отец наблюдал за ним со злобной ухмылкой на лице. Принцу хотелось убежать туда, где его никто никогда не найдет. Но все это прекратилось, стоило ему снова встретиться взглядом с Хонджуном. Боль, головокружение, крики прекратились. Стало тихо и спокойно, даже несмотря на то, что напряжение между ними было слишком сильным. Что-то промелькнуло в глазах Хонджуна. Очень быстро, но все же промелькнуло. Он слегка наклонил голову, словно поняв, что с Сонхва что-то было не так — словно чувствуя, что решение зависело от исхода чьей-то грязной игры. Было почти невозможно понять, о чем думал Хонджун, но он явно был разбит, и золотые искры в его глазах потухли. Принц почувствовал непреодолимое желание протянуть к нему руку, коснуться пирата — как отчаянно он хотел снова ощутить тепло после того, как долгое время мерз. Но где-то на подкорке Сонхва понимал, что Хонджун не хотел иметь к нему никакого отношения. Не то чтобы он мог винить его за это — принц и сам не хотел бы иметь с собой ничего общего. Грохот барабанов ясно дал принцу понять, что скоро ему придется сделать выбор. От непрекращающегося шума его грудь напряглась, тело пришло в движение — решение было принято уже очень давно. Отец хотел, чтобы он стал куклой для королевства; инструментом, которым король и брат принца могли бы пользоваться в свое удовольствие, раз уж они сочли его достойным жизни. Им он и станет. Золотая роза была прижата к груди заключенного, чьи закованные в кандалы руки тут же поднялись, чтобы схватить цветок, будто он был для него новым источником жизни. Им он и являлся. В то же мгновение юный принц почувствовал облегчение, словно гора с плеч упала. Он повернулся, чтобы рассмотреть собравшихся вокруг людей — и отца, на лице которого мерзкая ухмылка растянулась раз в десять шире. Толпа разразилась с одной стороны радостными, с другой — расстроенными возгласами, когда принца увели с деревянной сцены, оставив одного заключенного с пустыми руками, а другого — на коленях, обращенного лицом к темному небу, благодарящего всех известных ему богов. Обернувшись через плечо, принц увидел Хонджуна — он смотрел прямо на него пронизывающим, сокрушенным взглядом, прежде чем Сонхва втолкнули обратно в карету.

***

Когда наступило утро, принцу хотелось отвернуться от окна и притвориться, что солнца не существует. Что его самого не существует. Хуже Церемонии Золотой Розы был, пожалуй, следующий за ней день. День казни. Он был тяжелым для всех, особенно для заключенных — всех тех, кому не достался дар. Во время церемонии Сонхва мог попытаться и сделать вид, что не играет в бога, но когда наступал день казни и он мог ясно видеть плоды своего выбора — он не мог игнорировать то, что совершил. Традиционно королевская семья присутствовала на всех казнях — вопреки желанию принца, потому что он не получал никакого удовольствия от этого зрелища, и следующие после этого несколько дней всегда чувствовал себя ужасно. В этом году всё будет по-другому. В этом году всё будет только хуже. Место, где состоялись казни, было полностью залито кровью — ступив туда, можно было запросто поскользнуться в огромной луже и упасть вместе со всеми заключенными. Сонхва не хотел иметь к этому никакого отношения. Его тело все еще было онемевшим, когда его одевали специально для этого случая, и снова в черные одежды. Этот наряд был тоньше и красивее, чем тот, что он надевал на похороны матери и носил в течение многих дней после. Он ненавидел эту ткань — он не чувствовал ничего на своей коже, но, впрочем, в дни, подобные этому, он не чувствовал ничего вообще. Замок кипел жизнью. Казалось, будто все забыли о нападении, обо всех потерянных в тот день жизнях и о тех, чьи заберут сегодня — забыли даже о смерти королевы. Принц думал, что, возможно, только он один так долго приходит в себя после случившегося, ведь с тех пор минуло уже несколько недель. Но по некоторым взглядам, которые бросал ему его советник, когда принц оступался на ровном месте, потерявшись в мыслях — Сонхва понимал, что все вокруг изо всех сил старались забыть обо всем, и единственным и самым верным способом было работать на пределе возможностей. День длился вечность, и это было приятно, поскольку Сонхва не хотел, чтобы он продолжался. Но вскоре время пришло, и все приготовления были закончены. Это была публичная казнь, открытая для посещения каждому, кто хотел стать ее свидетелем, будь то горожанин или аристократ. Для королевской семьи, как и всегда, были подготовлены особые места на помосте, чтобы они точно ничего не пропустили. Принц больше всего ненавидел эти места. — Мой господин, — Сонхва почувствовал нежную руку у себя на плече, и это вывело его из остолбенения, когда он встал, вперившись взглядом в стену, — пора. Госпожа Соджун стояла рядом, ее слова звучали мягко, словно она точно знала, что творилось у принца в голове. — Я не хочу быть свидетелем этих казней, — сказал он, повернув голову, чтобы заглянуть ей в глаза. — Я понимаю, что эти люди заслуживают смерти, но я не хочу этого видеть. Кто я такой, чтобы решать, кто достоин жизни, а кто — смерти, даже если большинство согласно с тем, что выстроенные в ряд заключенные должны быть повешены? Соджун мгновение молчала, затем подняла руку и осторожно прижала ладонь к щеке Сонхва. — Эти заключенные забрали жизни… невинных людей. Они слишком опасны, чтобы выпускать их на волю. Без правосудия не существовало бы надежды. Принц вздохнул, закрыв глаза. — Я понимаю. Но когда этот замкнутый круг будет разорван? — спросил он, открыв глаза и глядя на девушку перед собой. — Я ничего не могу поделать, я не нахожу себе места. Всё происходит слишком быстро — я только что потерял свою мать, а сейчас я должен смотреть на то, как кто-то, кого я… кого я слишком хорошо узнал, будет несправедливо убит. Соджун легонько кивнула головой, убирая руку и откидывая с плеча свои длинные волосы. — После свадьбы у нас будет много свободного времени. Мой господин, держитесь до тех пор, и потом Вы сможете скорбеть по смерти Вашей матери столько, сколько будет нужно. И раньше, чем принц успел открыть рот, принцесса продолжила. Ее тон стал намного тише и еще мягче. — Полагаю, несправедливое правосудие — это вовсе не правосудие. Хотя, могу поспорить, что истинного правосудия Вы не найдете нигде на всем белом свете и даже после смерти. Возможно, мой господин, единственное место, где разрывается этот замкнутый круг, находится там, где Ваше сердце по-настоящему спокойно. Слова «и это место не здесь» не прозвучали вслух, но они оба уловили их. Громкое и ясное послание. — Учитывая количество заключенных, приговоренных к казни, сегодня они справятся только с половиной, — быстро сказала принцесса, когда кто-то из стражей прошел мимо них. — Пойдемте, уверена, они начнут с минуты на минуту. Вы же не хотите огорчить короля своим опозданием? Впервые за долгое время Сонхва тихонько хихикнул, кивнув головой. — Мне бы и в голову не пришло сделать что-то подобное. Но сначала мне нужно кое о чем позаботиться. Не ждите меня, хорошо, моя госпожа? В ее глазах мелькнул легкий блеск, но Соджун не стала его расспрашивать и, склонив голову, оставила юного принца. Быстро оглядевшись по сторонам, Сонхва мигом нырнул в тень. Большинство находящихся в замке людей собирались поприсутствовать и во время казни. Юный принц знал, что ему удастся исчезнуть на несколько минут, но ему все равно нужно было поторопиться. Сонхва знал, что человека, которого ему необходимо увидеть, больше нет в подземелье. Он знал, что тот, с кем ему отчаянно нужно поговорить, будет в первой волне заключенных, которых казнят сегодня — его отец не станет откладывать это на завтра. Это значило, что пират должен был находиться в специальной комнате, где ему предстояло ждать, когда откроется дверь и стражи выведут его, закованного в цепи, на суд, и все горожане будут наблюдать за тем, как закончится его жизнь. При мысли об этом принц почувствовал подступающую тошноту. Он двигался так свободно, без сожалений или ужаса — возможно, из-за бурлившего в крови адреналина. Или, может, из-за страха потерять того, с кем не успел даже объясниться. Он срезал путь через черный ход, чтобы избежать возможной встречи со стражами. Чем ближе и ближе принц подбирался к комнате ожидания, тем быстрее бежал, чтобы добраться до двери, рядом с которой, к счастью, никого не было. Принц не задумывался о том, что бы он сделал, будь она охраняема — и это не имело значения, ведь чем ближе он подходил, тем сильнее чувствовал обреченность даже сквозь разделявшие их стены. Врезавшись плечом в дверь в попытке открыть ее, принц думал о том, что ему предстоит принять решение, которое перевернет жизнь с ног на голову. Сонхва знал, что ему предстоит сделать то, о чем он даже подумать не мог тридцатью секундами ранее — именно поэтому он дрожал от предвкушения. Дверь с грохотом распахнулась — вышло намного громче, чем должно было. Мысленный отсчет оставшегося у принца времени до того, как его поймают за тем, чего он не должен был делать, сократился на целую минуту. Но это того стоило: мгновение, когда он увидел Хонджуна, сидевшего на единственном деревянном стуле, очень похожем на тот, на котором всегда сидел Сонхва в его камере — оно определенно того стоило. Столь неожиданное появление, казалось, напугало пирата: он вскочил с места с широко распахнутыми глазами, которые тут же потускнели, стоило ему увидеть перед собой запыхавшегося Сонхва, едва стоявшего на ногах. В воздухе повисло напряжение, как и всегда, когда они смотрели друг на друга. Они оба не произнесли ни слова, и единственным слышимым звуком было тяжелое дыхание принца. Это действовало на нервы — Сонхва чувствовал одновременно стыд и волнение от того, что снова смог увидеть его. Хонджун выглядел так же, как и прошлым вечером, и, когда он поднялся на ноги, сердце принца сорвалось на бег. — Ты здесь, чтобы сопроводить меня на смерть, не так ли? — заговорил первым пират, его голос был хриплым, словно у него пересохло в горле. Он тяжело вздохнул и сделал шаг ближе. — Я-то думал, что у меня будет больше времени перед тем, как я встречу свой конец. Видимо, ты все-таки получил то, чего хотел. — Нет, — боль отразилась на лице принца, — я просто… мне нужно поговорить с тобой. — Поговорить? Ваше Высочество, думаю, Вы уже высказали мне все, что хотели. Эти слова ранили сильнее, чем должны были, и даже несмотря на то, что пират произнес их без особого яда в голосе, принц чувствовал прозвучавшую в них тяжесть. Взгляд принца был прикован к кровавому пятну на белой рубашке пирата. Словно они были разными полюсами одного магнита, он быстро двинулся вперед, потянувшись к высохшей ткани и сжав ее между пальцами. Даже одежда мужчины обжигала его жаром, сама текстура ткани вызывала у Сонхва эмоции, которые он не готов был принять после того, как столько времени пытался запрятать их поглубже в попытке защитить, прежде всего, самого себя. — Ты ранен, — прошептал он, пробегаясь пальцами по разорванной ткани, не решаясь взглянуть на прячущиеся под ней шрамы и синяки. — Ты ранен из-за меня… — Я думал, ты ненавидишь меня, — только и произнес пират, в его голосе звучало напряжение, но он не пошевелился, чтобы оттолкнуть от себя принца, бесполезно возившегося с его изорванной рубашкой. Принц замер, и на лице его отразились тяжелые чувства. Сейчас, когда он дал себе волю, было трудно вернуться назад. Он действительно видел его перед собой — пирата, который проявил к нему больше доброты, показал ему больше свободы, чем кто-либо еще за всю его жизнь, находясь при этом в темнице подземелья с нависшим над головой смертельным приговором. — Я бы никогда не смог возненавидеть тебя, — принц посмотрел на пирата, его слова звучали напряженно, и горло начало гореть, — даже когда я думал, что смерти моего королевства и моей матери — на твоих руках. Даже тогда я не смог возненавидеть тебя, что бы я ни говорил. Каждое произнесенное слово причиняет больше боли, чем все раны на моем теле. — Если ты решил поиграть со мной, пожалуйста, перестань. Разве я не достаточно страдал? Принц с неохотой отнял руки от рубашки пирата. — Раны на теле заживут, но раны, оставленные словами на сердце — никогда. Клянусь, я не играю. Если меня поймают здесь, с тобой, не могу представить, какое наказание меня ждет — но я готов был рискнуть всем, только чтобы снова увидеть тебя. Пират внимательно смотрел на него, все еще слегка настороженно, но уже не застыв в ожидании худшего. Если бы принц мог поднять взгляд и смотреть прямо на него, то он бы заметил почти игривый блеск в глазах пирата, становившийся все ярче, чем дольше принц говорил. — Если ты понял, что нападение — не моих рук дело, то как ты смог найти в себе силы отдать золотую розу капитану пиратов, убивших твою мать? — спросил Хонджун, слегка прищурившись. Это был тот же взгляд, которым он смотрел на принца прошлым вечером, когда Сонхва отдал цветок другому пирату, несмотря на то, что уже знал обо всем. Принц выпрямился, прекрасно понимая вопрос пирата. — Когда ты называл королевскую семью самыми лживыми созданиями во всем королевстве и на всей земле, ты был прав, — начал он, оглянувшись через плечо, когда услышал приближающиеся шаги. Он подошел к пирату, понизив голос. — И я знаю, что судьба человека, которому вручается дар, золотая роза, куда хуже смерти. Пират нахмурил брови, склонив голову набок в недоумении. — Не понимаю. — Золото, добываемое из земли, заложено слишком глубоко в ее сердце. Жадные шахтеры забрали намного больше, чем должны были, раскололи землю и заставили ее истекать кровью, — Сонхва смотрел в глаза мужчины, наблюдая за тем, как тот разглядывает его лицо. — Ты когда-нибудь слышал о том, что золото, которым одержимы разбитые и жадные сердца — яд? Золото, которое ищут по недостойным причинам, обращает живых в камень. Пирату потребовалось несколько мгновений, чтобы уловить мысль принца, но когда до него дошло, его глаза распахнулись и губы приоткрылись. — То есть ваш символ мира, ваша золотая роза в конце концов оказалась ядом? Принц медленно кивнул, очередной тяжелый груз свалился с его плеч, когда он поделился тем, с чем до этого должен был справляться один. — Тот человек, которому я прошлой ночью отдал розу, уже прошел через Долины Забвения, уже превратился в камень, стоило лишь утренним лучам коснуться его кожи, — тихо сказал он, видя, как в глазах пирата снова заискрился золотой огонек. — Только я знал об этом проклятии. Если не веришь, мы можем отправиться в те земли — я покажу тебе, где лежат все застывшие в камне тела. Всего на секунду принцу показалось, что на губах пирата появился слабый намек на улыбку — улыбку удивления и благоговения. — Зачем ты мне все это рассказываешь? — взгляд Хонджуна стал любопытным. — Затем, — Сонхва тяжело сглотнул, в теле появилась нервозность, которой пират никогда раньше не видел. Обычно он видел гордого принца, но сейчас перед ним стоял уязвимый, беззащитный юноша. — За те тридцать секунд, что мне потребовались, чтобы добраться до тебя, я осознал, что нет причин оплакивать потерю моей матери. Я понял, что смерть подарила ей свободу от той жизни, которой она никогда не желала, я понял, что сейчас она счастливее, чем могла бы быть, прикованная к этой жизни и навязанному ей долгу. Хонджун молчал, время от времени бросая взгляд на дверь позади, пока пытался понять, к чему клонит принц. — За те тридцать секунд, что мне потребовались, чтобы добраться до тебя, я понял, что с ее уходом я больше не привязан к этой жизни. Ее смерть помогла мне осознать, что такой будет и моя судьба, если я останусь там, где якобы должен быть. Чувство долга перед этим королевством всегда будет жить во мне, даже если я этого не желаю. Оно никогда не исчезнет, потому что оно заложено внутри меня, — принц на несколько секунд разорвал зрительный контакт, чтобы набраться необходимой ему смелости произнести следующие слова, — моя мать никогда не была мне матерью, она не помогала мне в учебе, не научила меня жизни — но, уходя, она передала мне самое ценное знание, к которому я так долго был слеп. — И какое же? — Люди в стенах этого замка никогда не были мне семьей, — почти шептал принц, его голос дрожал, но он был уверен в своих словах, — и я могу быть свободен, если захочу этого. — Одно дело сказать, что ты свободен, и совсем другое — действительно освободиться от невидимых оков, которыми ты связан, — пират снова наклонил голову, дразняще глядя на принца. — Утром я видел твой корабль, — поспешно произнес принц, его глаза распахнулись сами собой. — Я вышел на балкон и увидел черные паруса на горизонте, и, несомненно, твой корабль уже здесь, в нашей гавани. Все слишком заняты предстоящей казнью, чтобы обратить на него внимание. Пират приподнял бровь, похоже, уловив намек принца. Медленно вдохнув, он вытянул вперед обе руки, которые должны были быть скованы за его спиной, и кандалы с громким лязгом упали на пол. Глаза принца расширились еще больше, и рот приоткрылся от изумления. — Ты освободил руки?.. — выдохнул он, снова посмотрев на человека перед собой. — Я Великий король пиратов, Ваше Высочество, — пират тихо усмехнулся, потирая затекшие запястья, прежде чем снова вернуть все свое внимание принцу. — Мое время еще не пришло. Мне не место на виселице, пока еще нет. И я не лгал, когда говорил, что приключения меня ждут не дождутся. Сонхва почувствовал, как его сердце затрепетало, и в нем зародилась новая надежда. — Твой корабль уже здесь, — пробормотал он, — тогда чего ты ждешь? — Я знал, что ты придешь, и просто ждал, когда ты решишься. Принц почувствовал, как у него перехватило дыхание, когда осознание обрушилось на него с невиданной силой. Он ждал его. Хонджун уже давно освободился от физических оков — он был мастером побега, он был пиратом. Принцу оставалось лишь самому освободиться от невидимых, сковавших его кандалов. Даже после всего, что произошло — после всех гневных слов и предательства — пират все равно решил дождаться его, даже когда ему грозила смерть. Возможно, это и было пиратской верностью, о которой говорил Хонджун. — Возьми меня с собой. Только этого он и ждал. Пират схватил принца за руку и помчался из комнаты вниз по коридору. Когда же залы стали слишком похожи на лабиринт, принц решил взять дело в свои руки и провести их обоих по дворцу, чтобы не потеряться. Сонхва не шутил, когда говорил, что не может себе и представить того наказания, которое последует, если его поймают с пиратом. Но, когда они вышли во внешний двор, освещаемый огненными лучами заходящего солнца, принц понял, что его это не волнует. Он был свободен. И только это имело значение. Они мчались по двору, прячась за колоннами и фонтанами от стоявших снаружи немногочисленных стражников. Это было одновременно ужасающе и восхитительно, и Сонхва не мог побороть кипевшее внутри головокружительное чувство. Он не испытывал такого с самого детства. Но не успели они дойти до ворот, ведущих к дороге за пределами замка, спускающейся к скалам — их остановила неожиданная сила. — Моя госпожа… — выдохнул Сонхва, сердце забилось где-то в горле, когда он увидел ее, величественную и прекрасную, прямо у ворот. Он не ожидал встретить ее, на самом деле, он думал, что она уже должна быть на суде со всеми остальными собравшимися там людьми. Казнь, несомненно, уже началась, и через несколько минут стражники должны были прийти за Хонджуном, чтобы привести его к гибели. У них не было времени медлить. Принц заметно заволновался, и пирату за его спиной, по всей видимости, было не лучше. Но прежде, чем ситуация вышла из-под контроля, госпожа Соджун медленно подошла к нему и откинула вуаль, чтобы он мог лучше видеть ее лицо. Принц сглотнул, пытаясь спрятать Хонджуна за собой, несмотря на то, что она уже его заметила. Выражение ее лица, полный понимания взгляд, которым она смотрела на принца, говорили всё за нее без лишних слов. Приоткрыв губы, Сонхва наблюдал, как госпожа Соджун взяла его за руку, стянула громоздкое золотое кольцо с его пальца и бросила его прямо на землю. Он внимательно смотрел, как она накинула свою вуаль ему на голову, закрывая его лицо, скрывая его личность от посторонних глаз. Встав на носочки, она аккуратно взяла его лицо в свои ладони и нежно поцеловала его в лоб — и этот жест был больше обещанием, чем проявлением привязанности. — Беги. Будь свободным, мой друг, — прошептала она ему, — за нас обоих. Принц мог только медленно кивнуть. Он наблюдал, как она отступила назад и отошла от ворот. Она ласково улыбнулась им обоим, ее лицо сияло, а ветер мягко развевал ее волосы. Она действительно была самой прекрасной девушкой, которую когда-либо видел Сонхва — и внешне, и внутренне. Она заслуживала всего самого лучшего из того, что ей мог предложить этот мир. — Вы случайно не видели наследного принца? — спросила она, подмигнув им обоим. Когда никто не ответил, она лишь тихонько хихикнула, покачав головой. — Ну, в таком случае, дайте мне знать, если увидите его. Доброго вам дня! И она ушла, тихонько стуча каблучками по булыжнику, без лишних слов направляясь обратно к замку. Принц смотрел ей вслед до тех пор, пока она не пропала из поля его зрения. Стоило ей исчезнуть, и его сердце болезненно сжалось. В глубине души он знал, что видел ее в последний раз. Сонхва не был уверен, почему, но он знал, что больше никогда не увидит свою милую госпожу, но он благодарил богов за то, что их последние проведенные вместе мгновения были так прекрасны. Он никогда ее не забудет. Пират не дал им времени на раздумья, схватил принца за руку и потащил его через ворота, окончательно освободив того от обжигающих цепей, которыми он был скован с самого рождения.

***

Принц помнил тот день, когда он впервые встретил Великого короля пиратов. Помнил ту ночь, когда небо разразилось белыми и синими искрами, а дождь лил так сильно, что вызвал оползни в далеких землях. Принц помнил, как огни во внутреннем дворе горели ярко, несмотря на стену ливня и шквальный ветер, который дул так сильно, что гасил собой пламя. Сонхва помнил, как стоял на балконе, гордо возвышаясь над миром, и наблюдал за дворцовыми стражниками, тащившими за собой человека, обладавшего таким же воинственным духом, как звери, на которых ездили гвардейцы. Он помнил, как держался за перила, чтобы увидеть скованного цепями пирата; как стражи пытались разобраться с ним, обнажив мечи и крича в глухой ночи. В ту ночь пират выглядел так же свирепо, как и сейчас: его грязная одежда была разорвана, волосы с косичками и бусинами были спутаны — но он все равно оставался по-своему чарующим и величественным. Его ноздри раздувались от того же непоколебимого духа, что и год назад, когда его притащили сюда за цепь на шее. Дракон внутри пирата дремал, и теперь, когда его снова выпустили на свободу, нельзя было предугадать, как красиво его чешуя заискрится на солнце. Ночь резко контрастировала со следующим за ней днем. Ярко-красные и огненно-рыжие скалы королевства, возвышающиеся над спокойным океаном, излучали величие. Ни дождя, ни грома, разрывающего небо — только шар танцующего огня, уютно прижавшийся к горизонту. Они бежали наперегонки вниз по склону, запыхавшись, чуть ли не спотыкаясь друг о друга — мчались к свободе. Темная мантия принца множество раз цеплялась за что-то в траве, будь то бревно или сломанная во время сильного ливня ветка — но это не имело значения, потому что пират сразу же цеплялся за дурацкую ткань и освобождал принца из плена. Они бежали до самого обрыва, едва не сорвавшись вниз — волнение не покидало их даже тогда, когда им угрожало падение. Сонхва замер, чувствуя, как порывистый ветер, дующий с моря, вреза́лся в его лицо, знаменуя то, что ждало его в ближайшем будущем. Он почувствовал, как Хонджун встал позади него, прижался к его телу и наслаждался теплыми, согревающими их лучами солнца. В старых книгах говорилось, что движение травы — это ее танец с ветром. Он осознал это только сейчас, стоя на краю обрыва, где трава щекотала обнаженные участки кожи в тех местах, где Хонджун разорвал цепляющуюся за всё вокруг ткань. Ветер словно осыпал его щеки нежными и теплыми поцелуями. Это всё было одним танцем. Закат всегда был для него более значимым, чем восход, и, может, это было бедой его гиперактивного ума, но он мог поклясться, что цвета и ощущения различались. Было что-то сокровенное в глубоком алом оттенке, напоминающем ему о капающей крови — и о страсти. Красный, которым окрасилось небо, прекрасно сочетался с другими оттенками. Помимо самого солнца, именно он хранил всю силу и величие неба. Но, может, так было потому, что именно этот закат был особенным — он значил больше, чем все предыдущие, проплывающие в небе. Королевство уже должно было понять, что произошло, они наверняка догадались. К тому времени, когда они достигли скалы, исчезновение пирата уже должны были обнаружить. Они не могли не заметить и пропажу принца — и если люди в королевстве не смогут сложить два и два, то король — обязательно поймет. Сонхва почти хотелось увидеть выражение на лице его отца. Почти. Скоро он услышит крики и громкие голоса — шум всегда разносился по этой местности, где он стоял на вершине обрыва, глядя вниз на жемчужную поверхность моря, волнами разбивающегося о скалы.
 Рука коснулась его поясницы — прикосновение еще более теплое, чем согревающие лучи солнца на его губах. Магическое прикосновение, которое невозможно описать в поэтических книгах и театральных пьесах, стопками пылящихся на полках библиотеки. Прикосновение, в котором он так отчаянно нуждался; принц прильнул к лежавшей на спине теплой руке. После ночи, проведенной с пиратом, судьбоносной ночи, о которой, как он боялся, он будет жалеть — он понял, что даже написанные влюбленными пьесы никогда не смогут сравниться с волшебством этих прикосновений. Чем дольше они там стояли, тем сильнее принц ощущал прижимавшийся к его затылку острый нос и прохладное дыхание на плече, заставившее его задрожать и опустить трепещущие от чувств ресницы. Если с его губ слетит тихий вздох от нежного прикосновения — его тут же рассеет ветер, и вскоре о нем не останется воспоминаний. Никакой памяти.
 Сладкие, как мед, слова лились между ними, стоящими в последних лучах закатного солнца, громкие настолько, чтобы достичь нужных ушей, но достаточно тихие, чтобы другие, подслушивающие в высокой траве, не смогли их понять.
 Сонхва чувствовал руки у себя на талии; пронырливые пальцы, играющие с тканью его одежд; призрачное ощущение чужих губ на шее, скользящее вниз, к плечу. Так много мыслей роились в его голове, все они обрушились на него разом, и звук, слетевший с его губ, на этот раз был громче — звук, который не смог подхватить и унести с собой ветер. — О чем думаешь, принцушка? Он медленно открыл глаза, сверкающая вода приветствовала его легкой волной. Он видел, как вдалеке чайки после долгого дня, пролетевшего за ловлей рыбы, возвращались к скалам, к своим гнездам, в которых лежали высиженные яйца. — Тот, кто носит корону, должен мириться с ее тяжестью, — тихо сказал принц, прислонившись к мужчине позади. Руки Хонджуна уверенно лежали на его бедрах, а затем он поднял одну, чтобы стянуть с его головы темную вуаль, которую дала принцесса. В то же мгновение Сонхва ощутил тепло на обнаженной коже. Юный принц почувствовал, как Хонджун тихонько, понимающе хмыкнул, прижимаясь грудью к его спине, практически сливаясь с ним в одно целое. Сонхва осторожно снял с головы маленькую корону и смотрел на нее, держа ее в руках, словно она была чем-то необычным, словно он не носил ее каждый день — словно она не определяла всю его сущность. — Знаешь, ты всегда будешь принцем — до тех пор, пока не отринешь это. Корона не даст тебе королевской крови, — шептал пират ему на ухо, и эти слова, их смысл, заставили принца задрожать в согревающих объятиях мужчины. — Правда? — Ага. Если ты переживаешь, что как только выкинешь корону, то тут же станешь в глазах людей обычным человеком — то этого не случится. Я чувствую, как ты дрожишь всем телом, и если ты не готов отказаться от этой части себя, то не волнуйся — она не исчезнет с оставленным золотом. Сонхва шумно вдохнул, когда почувствовал, как губы Хонджуна легонько коснулись внешней стороны его уха, и корона, с легкостью выскользнув из его пальцев, упала на землю. — Я отрекся от своей много лет назад и стал пиратом. И ты тоже можешь, если только захочешь. Принц ничего не ответил, слова отпечатались на его коже, пока пальцы Хонджуна почти щекотали его ребра. Сильный порыв ветра заставил принца снова перевести взгляд на океан, и его внимание тут же привлек большой черный корабль, который действительно бросил якорь в ближайших водах. Подойдя ближе, он смог разглядеть красивые паруса, хлопающие на ветру и готовые к свободному плаванию в открытом океане. Сонхва почувствовал прилив воодушевления от одного взгляда на них, его глаза мечтательно прикрылись, а губы растянулись в легкой улыбке, стоило ему только представить себя стоящим на палубе корабля. — Мне казалось, ты говорил, что у тебя нет команды, — пошутил он, тихонько усмехнувшись, когда пират потянулся рукой наверх, чтобы ослабить узлы на верхних одеждах принца, спуская длинный, темный рукав с его плеча, позволяя его обнаженной коже ярко сиять в солнечных лучах. — Так и есть, — ответил Хонджун, оставляя невесомые поцелуи на плече принца, — но я никогда не говорил, что у меня нет семьи. Сонхва обернулся, чтобы посмотреть на пирата, его губы приоткрылись, стоило их взглядам встретиться. — Они приходят, когда я в них нуждаюсь, ни секундой раньше, ни секундой позже. Принц тяжело сглотнул и облизал пересохшие губы. — Ты не зол на меня? Ты не держишь на меня обиды за то, как я с тобой обошелся? Хонджун рассмеялся от его слов, а затем, наклонившись, продолжил покрывать ласковыми поцелуями плечо и шею Сонхва. — Не-а. Возможно, в моменте я был зол, что тебя обманули, ты был ослеплен яростью, но в моем сердце нет места для ненависти к тебе. Когда-то я тоже потерял мать, мой дом был разрушен пиратами, я знаю каково это — быть преданным человеком, которому доверяешь больше всего на свете. Я смотрел на тебя в тот момент и видел самого себя, я никогда не смогу ненавидеть тебя, как бы часто ты ни проклинал мое имя. Сонхва вздрогнул от слов пирата, его щеки вспыхнули, став одного цвета с небом над их головами. — Должно быть, у тебя есть еще много историй, которыми ты можешь поделиться. — Ага, и я обязательно расскажу их тебе. Принц наблюдал за пиратом, который, казалось, заметил то, чего не видел раньше. Его пальцы провели по нежной коже на плече Сонхва. Принц задержал дыхание, когда губы пирата приоткрылись, а пальцы прижались к метке, которая была у Сонхва столько, сколько он себя помнил. Левое плечо пересекала золотая татуировка, высеченная на его коже еще в детстве особыми драгоценными чернилами. Золотая роза. — Mea rosa aurea, — прошептал пират, прижимаясь губами к татуировке, улыбаясь в его плечо, — похоже, золотой розой все-таки был ты. Сонхва прикусил нижнюю губу, когда их взгляды снова встретились, и с очередным порывом ветра и громкими криками из замка над ними принц наклонился, прикрывая глаза. Его губы встретились с губами пирата, теплыми и нежными, более мягкими, чем он мог себе представить. Пират прижал ладонь к щеке Сонхва, наклоняя его голову, чтобы их губы слились воедино так, как было нужно. Обжигающие, ярко-красные. Ветер не прекращался, Хонджун все крепче прижимал к себе Сонхва, когда принц глубоко вдохнул и оставил поцелуй на верхней, а затем и нижней губе пирата. Тот снова соединил их губы вместе, страстно и уверенно, и в этот момент принц понял, что принял правильное решение. И также Сонхва понял, что предначертанная ему судьба жить без любви, без страсти, без красок — была ложью. Ему просто-напросто нужно было отправиться в приключение, чтобы это осознать. — Хочешь ли ты присоединиться ко мне в великом приключении, которое в самом конце унесет наши жизни? — прошептал Хонджун в самые губы, обжигая горячим дыханием, и Сонхва не мог удержаться, чтобы не прильнуть к нему снова, чувствуя вспыхнувший между ними жар. — Пойдешь ли ты за мной? — Хочу, — ответил принц, затаив дыхание, успев ответить лишь на половину вопроса, когда пират прижал подушечку большого пальца к его нижней губе. Хонджун медленно отстранился, в его глазах искрилось золото, когда он взял юного принца за руку и повел его к самому краю обрыва. Сонхва следовал за ним, смутно осознавая, что позади него царил хаос криков, но его это не волновало. Он наблюдал за тем, как солнце подсвечивало золотом кожу и глаза пирата, в закатных лучах похожего на прекрасного могучего дракона, властвующего над всеми Семью морями. — Я последую за тобой на край света, капитан. Сонхва мог поклясться, что увидел огонь в глазах Хонджуна, и дикое, бесстрашное выражение появилось у того на лице. — Тогда прыгай. Крики позади них становились громче, но принц не оглядывался. Его взгляд был устремлен на скалы и бурлившую внизу воду. Сонхва ничего не мог поделать с охватившим тело страхом, когда он подумал об унесенных морем жизнях в тот последний раз, когда он позволил себе коснуться воды. Но он также не мог справиться с зовом, раздающимся из самых глубин моря. Его сердце колотилось в груди, он крепко сжал руку Хонджуна, когда бурлившее под ними море околдовало его. Теперь он не мог отступить, он дал пирату слово — и не только. Он вверил ему свое тело, отдал истинную золотую розу Великому королю пиратов. Хонджун не знал о том, какую силу хранил в себе символ на плече юноши, но принц был уверен, что он обязательно узнает в определенный момент их путешествия. С этой мыслью он бросил последний взгляд через плечо, наконец увидев, какое разрушение и зло оставляет позади, и отвернулся от него. Он больше не будет привязан к этим землям. Сонхва поймал взгляд Хонджуна: в острых чертах пирата отразилась гордость, когда он наблюдал за ним, отпустившим его руку, отступившим на несколько шагов назад, а затем на полной скорости помчавшимся вперед, к ждущему его морю. Его капитан велел ему прыгать. Это он и сделал.

***

Когда-то давно ему приснился сон. Сон, который был всем — и одновременно ничем. Возможно, он действительно ничего не значил, был всего лишь эпизодами из жизни принца, которые его мозг решил запомнить и осветить. Так говорили старшие. Или, может, как писалось в древних свитках, сон действительно был предзнаменованием того, что должно было произойти, настолько запутанным и полным загадок, что его с легкостью можно было истолковать неверно. Когда-то давно принц боялся, что его повторяющийся сон так и останется неизвестностью. Боялся, что тьма и лед никогда не дадут ему ответа, и он проведет остаток своих дней, просыпаясь каждое утро в холодном поту, пока не перестанет видеть сны вовсе. Сонхва помнил, что раньше его сны были темными. Он помнил, как было холодно, как больно и мучительно было пытаться увидеть таинственного флейтиста, пока солнце нещадно жгло его кожу. Часто ему снилось, как он тонет, звук океана оглушал его, разбиваясь волнами над его головой, совершенно не заботясь о его благополучии. Вода была холодной, и даже раскаленное солнце не способно было растопить сковавший его тело лед. Раньше принц думал, что он никогда не получит ответа на свой сон. Думал, что никогда не сможет обрести покой. Он думал, что прекрасный флейтист, которого он больше всего на свете жаждал увидеть, был божеством не из этого мира. Эта пугающая мысль не давала Сонхва уснуть на протяжении многих ночей. Но вот снова заиграла волшебная мелодия. Она больше не вызывала у него волны мурашек; звучавшие в гармонии знакомые ноты успокаивали его. Сначала она была тихой, едва слышимой, и Сонхва почти не замечал ее, позволяя телу расслабиться и снова погрузиться в глубокий сон. Но со временем она становилась громче, казалось, будто флейтист не собирался позволить ему забыть его песню. Где-то в глубине души он мог чувствовать влагу на лице и теле, его одежды промокли насквозь от ледяной воды — но успокаивающее ощущение солнца, согревающего замерзшие нос и щеки, убаюкивало его. На него обрушился соленый запах океана и роившейся в нем, как пчелы в ульях недалеко от дворца, рыбы. Он сразу же почувствовал бодрость, хоть до сих пор с трудом мог открыть глаза. Он задумался, не снится ли ему еще один сон — постоянное раскачивание взад-вперед, тихий скрип дерева вокруг заставил Сонхва пошевелиться. Звук флейты, сопровождаемый криками чаек, сам по себе был сном. Сонхва чувствовал, как легкий ветерок обдувает его лицо — и в этот момент он окончательно проснулся. Он открыл глаза, и его поприветствовали яркие солнечные лучи. Он видел над собой большие черные паруса; шум несущего их вперед ветра добавлял гармонии мелодии флейты, звучавшей где-то в стороне. Словно совершив прыжок веры, Сонхва глубоко вдохнул. Он слышал плеск волн и голоса неподалеку — голоса незнакомые, но не казавшиеся ему враждебными. Когда Сонхва услышал громкий смех, он наконец поднялся на ноги — всё тело болело, с одежды капала вода. Всё вокруг него остановилось, кроме вращающегося перед глазами мира, когда он смог осознать, что действительно находился на корабле. Корабле, находившемся неизвестно где посреди океана: всё, что он мог видеть, куда бы ни посмотрел — это сверкающая вода, простирающаяся до самого горизонта. Сонхва с трудом мог поверить в это, изо всех сил стараясь устоять на дрожащих ногах, когда его взгляд наконец упал на величественного флейтиста, который сидел на ступеньках, ведущих к штурвалу, рядом с которым сейчас никого не было. Губы Сонхва разомкнулись, легкие наполнились соленым морским воздухом. — О, наконец-то ты проснулся, — сказал Хонджун, отрывая инструмент от губ и глядя на Сонхва с легкой ухмылкой. Сонхва не успел ничего ответить, его глаза распахнулись, когда он поймал на себе взгляд не только Хонджуна, но и нескольких других мужчин, развалившихся на палубе, греющихся в лучах солнца с наполненными элем кружками в руках. Казалось, они с любопытством разглядывали бывшего принца, его внешность — их взгляды были удивленными, но не осуждающими или жестокими. — Его ноги еще не привыкли к морю, — сказал один из них, обращаясь к другому со знающим выражением на лице. Тот, к кому обращались, смотрел на Сонхва серьезным взглядом, чертам его лица могли бы позавидовать сами боги. Говоривший же, на голове которого была повязана бандана, снова повернулся к бывшему принцу и, приобняв сидящего рядом мужчину за руку, прислонился к деревянным бочкам с ухмылкой на пухлых губах. — Так ведь? Ветер усилился, и корабль заскрипел от набранной скорости. Сонхва чувствовал, как ветер врезается в лицо и лохматит волосы, его глаза расширились от удивления. Вопрос пирата был просто пропущен мимо ушей, Сонхва не ответил ему, потому что все еще пребывал в состоянии шока. Его взгляд снова упал на Хонджуна: тяжелое пальто был накинуто на его плечи, а на голове, поверх длинной темной шевелюры, красовалась пиратская шляпа. Он окинул бывшего принца гордым взглядом, раскрывая руки, жестом указывая на корабль и всех людей вокруг, которые выглядели так же по-пиратски, как и их капитан. Сонхва уже сейчас мог сказать, что в этих мужчинах жил тот же воинственный дух, в их уверенных взглядах отражалась жажда новых приключений и острых ощущений. Сердце Сонхва сорвалось на бег, на глаза навернулись слезы. Свобода. Он наконец-то свободен. — Добро пожаловать на борт «Судьбы», дорогуша. Готов к приключениям?