роли уже на руках

раздают роли: моя предполагает молчание. я слепа, но обостренно ощущаю отчаяние. я слышу, как сценарист-постановщик выбивает голос из тех, кто ещё рядом. софиты кажутся всеблагим божественным взглядом. каждый акт – я вижу, – будто в насмешку ломает тело. мы не хотим сражаться — значит, нам не дадут хлеба. крик удачно ложится на испещренный рубцами сценарий. знать своё место — предел разрешенных актёрам знаний. мертвый марш, спетый искрами из-под тяжелых сапог. если веришь в театр – какой уж там, право, бог?  уродством скалят улыбку испещренные красным губы. как думаешь, они терпят, или действительно любят? лживому пантеону плевать, чего хотим я и ты. это просто ракурс – зрители ненавидяще скалятся из темноты. колонны руин оплетают бледные розы и поверженный временем лев. убеди меня, что они не заметят наш очевидный блеф. убеди, что театр вдвоволь изящный, чтобы зваться искусством. облаченных в маски не исцелить, ведь нельзя коснуться. облаченных в маски с пулевой ухмылкой ведут на расстрел. наша пьеса доступна для церкви любой из возможных вер. каждое слово сопровождается тем, что нужно чуствовать – это приказ. танцуя, марионетки не открывают глаз. закрывают дверь, ломают ключ и скрывают смех. на актёров и зрителей в конечном итоге разделят всех. зверь молчаливо благословляет искаженные смысла начала. становлюсь ли я человеком искусства от того, как искуссно молчала? я учусь понимать этот новый язык, но всё ещё неясна суть. музы театра шепчут: 'цель необязательна, если достаточно краток путь'. пули целуют каждый заметный промах. актёров здесь сотни – червивый клубок и ворох. сценарий съедает святую вариативность прерий. сценарист-квазибог превыше любых подозрений.  преступлений сломанный счёт умоляет актёров: 'ещё! на бис!'. кровоточят глаза и плечо, закулисье неумоливо дает команду спуститься вниз. во имя театра отринуть всё то, что составляло единство смыслов. нарративы-герои, нарративы героев, массовка мыслей. мы так юны – кто доверит нам настоящую постановку? бутафорской кровью эйфорически упивается реальная потасовка. если есть кому умирать, наверное, не так страшно жить. страховочный тросс рвется же легко, как обычная нить. изменить ничего нельзя, смираясь с властью тех, кем этот сценарий написан. история театра – эпистолярный роман по мотивам наших предсмертных писем. зависимы от тех, кто говорит нам, что говорить. выбора нет: есть тягуче-злостное 'быть'. петь о свободе на сцене – потакать тому, что её забирают у нас. искусство вне политики, понимаешь – ею занят рабочий класс. ею занят ум и текст — между строк больше нет чувств и действий. кланяясь, нужно осознавать огнестрельную тяжесть последствий. театр умер, да здравствует симулякр. воля так славно умещается в продиктованный кем-то последний акт. я чувствую, как чернила с соженных страниц язвами разъедают кожу. одно имя, которое делят обе части маски, не значит, что они хоть сколько похожи. и всё же – играй, если хочешь дышать, дыши, если не надоело играть. роли уже на руках: моя вынуждает меня молчать. подъем на сцену – восхождение босоногих грешников на позолоту единственного сохранившегося алтаря. роли уже на руках: о чём твоя?