The barriers

      Элис сжимает в руках палочки и низко наклоняет голову, опуская глаза в тарелку. Рамён остыл, и теперь масло в бульоне собирается неприятными кружками, которые, словно диковинные глаза, смотрят на неё снизу вверх. Девочка ёрзает на стуле, пытаясь отвлечься и заодно найти положение получше. Ничего не выходит.       Напротив неё сидят папа и этот Фукудзава. Сегодня их первый совместный ужин — папа позвал своего «любимого». За такое слово Элис хочется воткнуть ему палочки в руку.       «Малолетняя преступница!»       Элис закрывает глаза и силится избавиться от неприятных воспоминаний. Она подцепляет лапшу и отправляет её в рот. Застывшая еда отчасти напоминает червей, выползших на улицу в дождливый день. Элис хочется выплюнуть всё обратно. — Да, я слышал об этом деле, — говорит папа. — Мне казалось, у вас для таких случаев есть Рампо-кун.       Упоминание этого имени сердит Элис. Она понятия не имеет, кто такой Рампо-кун, но её уже сразу бесит это имя. Как, в общем, и всё, что связано с Агентством и Фукудзавой. — Рампо-кун, к сожалению, сейчас в отпуске, — говорит Фукудзава, продолжая есть. — Вернётся ещё не скоро, так что вся надежда на Ацуши-куна. — Надеюсь, этот ваш паренёк-тигр справится, — отец щурится как-то по-особенному весело, словно насмехается над этим пареньком, которого Элис не знает.       Она опять сжимает палочки и пытается сосредоточиться на чем угодно, только бы не слушать этот бессмысленный для неё разговор. Все равно она не понимает ничего из того, что говорят взрослые. Нечего и слушать, лучше подумать о чем-то своём, о чем-то более приятном. Но злость, бессильная ярость не дают думать об иных вещах. — Да, кстати, Элис-тян, как ты смотришь на то, чтобы прогуляться вместе с Фукудзавой-донно на выходных? — вдруг спрашивает папа.       Элис знает, что должна ответить, знает, что должна поднять голову и встретиться глазами с отцом. Но злость сжигает изнутри все, и единственное, что она сейчас может сделать, — это попытаться не сорваться на папу. Она низко опускает голову и тихо говорит: — I think I didn't get it. — How do you feel about taking a walk with Yukichi on weekends? — терпеливо повторяет папа.       Сердце Элис падает куда-то вниз и больше не поднимается, бьётся где-то в животе. Она опускает голову ещё ниже, словно ищет что-то, и бормочет: — Yeah, that sounds good.       Мимолётно брошенный взгляд позволяет ей насладиться растерянным выражением лица Фукудзавы. Неужели он и вправду не знает второго языка? Настолько не привык вести дела с иностранцами? Элис позволяет себе лёгкую усмешку. Ей чудится, что эту битву она выиграла.       Папа же тихонько смеётся и тянется вперёд, чтобы погладить её по голове. Девочка льнёт к его ладони, наслаждаясь ласками. Она любит, когда папа гладит её по голове, когда перебирает её волосы и когда называет её ласковыми словами. — My bird, you should speak Japanese. You know, speaking foreign language is impolite when others don't know it.       Элис только ехидно улыбается, прекрасно понимая, что у папы сейчас слишком хорошее настроение и он не станет ругать её за всякие выходки, не переходящие определенные границы. — Sorry, dad, I forgot all Japanese words! — практически пропевает она.       Фукудзава смотрит на Мори растерянно, даже как-то обиженно, словно он вдруг предал его. Девочка не может удержаться от чувства сладкой мести, от того, что у неё есть и остаётся этот туз в рукаве. У них с папой есть тайный язык, которого этот ненавистный директор Агентства не знает. — Please, Alice! — восклицает Мори, но тоже не может сдержать улыбку. И Элис нравится это. Нравится, что только она может заставить папу улыбаться так.       Они вместе смеются, и на мгновение, на краткое мгновение Элис кажется, что все как прежде. Нет никакого Фукудзавы, и этого бессмысленного романа, и нового члена семьи, а с ним и новых дел папы («I’m going to have a date with Yukichi after work», «Yukichi and I are going to have a dinner at the restaurant»). Они вновь вместе, только они вдвоём, и им никто не нужен. — Элис-тян пока плохо знает японский, — говорит Мори, повернувшись к Фукудзаве. — И, надо сказать, она не слишком пытается выучить его.       Взгляд, полный нежного укора, адресовывается ей. Элис привычно делает вид, что её это не касается, берёт палочки и снова принимается за еду. Только есть уже не хочется. Рамён остыл, и есть холодную лапшу кажется добровольной пыткой. — I'm full, — говорит она, отодвигая тарелку. — My bird, you've barely touched your food, — замечает Мори. — Eat some more. — I'm full, — повторяет девочка, соскакивая со стула. — Thanks for dinner. I'll be in my room.       Папа провожает её грустным взглядом, но Элис, уходя, видит только один. Фукудзава смотрит на неё своими серыми глазами, и сложно сказать, какие эмоции он испытывает. Девочка с раздражением думает, что все японцы такие. По ним никогда нельзя понять, что они чувствуют. Это бесит.       Она практически пробегает коридор и закрывается в своей комнате, падает на кровать и крепко обнимает подушку руками. В голове мелькают воспоминания обо всех улыбках Мори, адресованных Фукудзаве, обо всех касаниях этого Юкичи, на которые папа отвечал лёгким смехом. Картины этого ужина заслоняют разум, и от бессилия хочется кричать и рвать зубами подушку.       В дверь тихонько стучатся. Элис поднимает голову и говорит: — Come in.       Мори заглядывает в комнату, смотрит на неё и с легким укором опять говорит: — You haven't finished you dinner, Alice. That's not good for your health. — I'll eat latter, — бормочет Элис, падая обратно на кровать. — You should also be more… — Мори подыскивает слово, — tolerant. This dinner was really important for me.       И опять. Опять он даже не может отругать её. Элис глотает слёзы и кивает. — I'm sorry, — шепчет она. — I just… I don’t think I'm ready to speak another language…       Взгляд красных глаз заметно смягчается, и от этого Элис опять хочется плакать. — It's okay, my little bird. You'll get used to it.       Она кивает, не в силах произнести ни слова, и Мори уходит. Как только за ним закрывается дверь, Элис вновь падает на кровать и бессильно кусает наволочку, стараясь сдержать слёзы. От его нежных слов, от его неловких попыток отчитать её становится только хуже. И на душе так гадко-гадко, как будто она опять совершила какое-то ужасное преступление. Конечно, отцу неловко, что его дочь не может говорить на языке его родной страны. Откуда папе знать, что английский — это все, что связывает Элис с Европой, с Родиной, с покойной мамой?       С ним самим.       Она вспоминает, как все было раньше. Мама умерла, когда ей не было и пяти лет. Элис даже не успела оплакать её. Сначала не поняла, а потом уже было поздно. В приюте было голодно и холодно, невероятно тоскливо. Старшие задирали, младшие боялись. Друзей не было.       Она выросла до возраста, когда детей забирают с большей охотой. Младенцы кричат, совсем маленьких надо многому учить. Подростки капризны, почти совершеннолетние — неуправляемы, да и нет смысла их брать. У взрослых слишком много ярлыков для детей. Шесть-восемь лет — идеальный вариант для людей, которые хотят показаться хорошими родителями.       Она моталась по всем семьям, которые хотели «очаровательную златокудрую девочку». Жила и с одними родителями, и в огромных семьях, в которых нельзя было ни на минуту остаться одной. Братья дразнили, сёстры презирали. Любые приёмные родители сначала души не чаяли, потом — ненавидели так, словно она была дьяволом во плоти.       «Дрянная девчонка! Что ты натворила?!»       «Мамочка, она ударила меня!»       «Зря мы её взяли! Она ужасная! Психопатка!»       Элис правда старалась быть хорошей дочерью. Пару-тройку семей. Но неизменно либо её подставляли братья или сёстры, а их родители, конечно, верили именно им; либо так просто складывались обстоятельства. Впоследствии она уже не пыталась выглядеть ангелочком во плоти и вела себя так, как привыкла в приюте: смотрела уверенно, держалась независимо, не старалась скрывать приобретённую жестокость и никому не доверяла. Конечно, такого ребёнка сразу же отправляли обратно. С глаз долой, из сердца вон. Это легко сделать с чужим человеком.       Характер невозможно уже исправить. Но Элис все равно винила себя за каждую проваленную попытку прижиться в семьях. А потом поняла, что дело не в ней. Дело в людях, которые её брали. Им просто нужна была игрушка на месяц. Месяц или два игры в «полную семью» давали им понять, что это довольно скучно и утомительно. Дочка — это тоже личность, со своим характером, со своими проблемами и эмоциями. Она не может быть всегда весёлой и милой; она человек, а не игрушка. И ребёнок-куколка возвращался обратно в приют.       А потом появился он. Мори пришёл поздно вечером, словно какое-то чудо. Это не были Рождество или Пасха, но для Элис этот день стал самым настоящим праздником. Огай появился на пороге её комнаты, улыбнулся и сказал, что забирает её. Что он её отец.       Как она появилась, почему он бросил их с матерью, почему нашёл её только сейчас — всего этого девочка никогда не спрашивала. Она сказала себе, что так будет проще. Так будет проще: не знать того, что может создать трещину в их отношениях. А Элис поклялась себе, что останется с настоящим отцом, чего бы ей этого не стоило.       Они были вместе. Всегда только вдвоём, он и она, словно Фрэнк и Мэри, только Элис была дочерью Мори. Они объездили вместе весь свет, и каждое приключение в каждой стране сближало их ещё больше. Элис доверяла Мори все свои тайны, он никогда не лгал ей и ничего не скрывал от неё.       Они были счастливы вдвоем.       А теперь Фукудзава Юкичи хочет разрушить их счастье.       Перекатившись на спину, Элис раскидывает руки и смотрит в потолок. Потом тянется и достаёт из тумбочки телефон и наушники. Хочется забыться в музыке, улететь подальше от всего на свете — от Японии, от дома, в котором скоро появится новый, чужой человек. От собственного бессилия, потому что она физически не может сказать Фукудзаве, чтобы он убирался из их дома.       Без языка она абсолютно беспомощна в этой стране, где почти никто не владеет английским. Элис даже в школу не пошла по этой причине: не желала сталкиваться со злыми японскими детьми, которые, едва завидев её на улице (золотые волосы, глубокие синие глаза, аккуратное личико — настоящий ангелочек!), начинали дразнить её гадким словом «гайдзин».       Все верно. Она чужак в этой стране и даже с прекрасным знанием языка никогда не сошла бы за свою. Может быть, и поэтому она так привязана к папе. Папа никогда не судил её за внешность, за место рождения. Он просто принял её такой, какой она была, и забрал с собой. Подарил весь мир и даже больше — самого себя. Девочка была по-настоящему ему благодарна и искренне, всем своим сердцем любила его.       Элис втыкает в уши наушники и включает музыку. Мелодия проникает в разум, заволакивает всё там приятным туманом. Девочка прикрывает глаза, ведёт плечом, словно разминаясь. Затем она поднимается с кровати и танцующей походкой подходит к мольберту, на котором стоит её незаконченная картина.       Элис умеет рисовать. Она действительно любит это, и ей нравится изображать мир вокруг неё. Радостный и грустный, красивый и отталкивающий — она любит его любым, любит, даже если ненавидит. Её мама обожала все на свете, несмотря на то, что никогда не была дальше родного города. Её папа объездил весь свет и тоже любит его именно за то, какой он есть. И Элис старается следовать их примеру, хотя и понимает, что навсегда останется чужой для этого мира.       Только для папы она родной человек.       Девочка устраивается на стуле возле мольберта и прикрывает глаза, сосредотачиваясь. Ей не хочется больше думать о Фукудзаве и о том, как быстро он занял место в сердце её отца. Элис понимает, что ничего не сможет с этим сделать. Остается лишь смириться и просто продолжать жить как ни в чем не бывало. Делать вид, что она рада за папу, и цепляться за единственные вещи, в которых она может спрятаться, — за английский и за рисование.       Она берёт в руки кисточку и продолжает рисовать. Картина уже почти готова, остаётся только пара штрихов. Элис добавляет тени на лица, прорисовывает чётче рты, потом вдруг начинает заниматься небом. Движения хаотичны, такие же, как она сама, — неуправляемые, непонятные. Все люди заранее считали её плохой, и только папа увидел в ней просто незаконченную картину. Когда Элис вырастет, всё встанет на свои места, краткие и сухие эскизы характера и внешности превратятся в прекрасное полотно. Так, во всяком случае, говорит её отец.       Неожиданно дверь в комнату открывается. Элис вздрагивает, одновременно выключая музыку, и поворачивается, надеясь, что это Мори. Но на пороге стоит Фукудзава. Он внимательно смотрит на девочку, на полотно за её спиной, и Элис испытывает неприятное ощущение, словно он посмотрел на неё обнаженную. — Don't look, — вырывается у неё.       К счастью, Юкичи не знает английского и думает, что она просто недовольна вторжением. Он прикрывает дверь за собой и проходит чуть вперёд. Элис сжимает кисточку так, словно она — её оружие, и настороженно смотрит на чужака в своей комнате. Если вдруг он что-то сделает, она сможет воткнуть кисточку ему в глаз.       «Тебе дорога в колонию!»       Элис мотает головой, снимает наушники и старается вернуться в реальность. В реальность, где надо поговорить с человеком, которого она не понимает. — Прости за вторжение, — говорит Фукудзава. — Я скоро ухожу, так что подумал, что надо попрощаться.       Девочка наклоняет голову вбок, не совсем понимая, к чему он ведёт. Слушать речь на японском даётся ей легче, чем говорить на этом языке, однако ей всё равно нужно довольно много времени, чтобы понять, о чём говорит человек. И, точно прочтя её мысли, Юкичи вдруг начинает говорить медленнее. — Я не знаю английского, это правда. Но мне бы очень хотелось с тобой поладить.       Элис щурится, не понимая ни слова, и откладывает кисточку в сторону, поворачиваясь всем телом к собеседнику. Фукудзава ждёт её реакции. Но как она может отреагировать, если ничего не поняла?       Девочка судорожно пытается припомнить, как объяснить, что она не поняла и ему нужно повторить предложение. «Поворотить»? Нет, точно не то. Но как же, как же заставить его снова сказать эту фразу? Она поймёт, надо только прослушать ещё раз — совсем как упражнения на тех дисках, которые Мори купил ей, чтобы она изучала японский. — Пожалуйста, по… ещё раз, — наконец выкручивается Элис.       Юкичи кивает и снова начинает говорить — кажется, ещё медленнее, чем до этого: — Я хочу подружиться с тобой.       Это слово было недавно в учебнике по японскому, и Элис его запомнила. На миг она даже улыбается, обрадовавшись, что поняла Фукудзаву, и замечает, как взгляд серых глаз немного смягчается. — Мори дорог мне. Он лучше всех. Я люблю его. И хочу быть с ним.       Фукудзава говорит короткими фразами, чтобы Элис понимала его. И она слушает, она пытается услышать его, распознать быстрый и непонятный японский, сливающийся в единое целое. Девочка не знает, что её брови мило хмурятся, что она начинает сосредоточенно кусать щёку изнутри. Зато это видит Юкичи и продолжает говорить, стараясь убедить её. — Я хочу быть с ним. Хочу сделать его счастливым. И тебя тоже. Вы ведь вместе, вдвоём. — Вдвоём?       Элис чувствует себя так, словно продирается сквозь туман и сухие острые ветки странного леса. Где-то далеко есть поляна, на которой собран смысл речи Фукудзавы. Но прежде надо преодолеть деревья-слова и овраги-паузы, перебраться через валежник — сваленные в кучу интонации японского, не похожие на такой родной английский.       Безумно сложно. Хочется вернуться назад, в знакомый лес английского, где она знает каждое дерево-слово, каждую тропинку-интонацию — когда надо пойти вверх (повысить голос), а когда, напротив, немного спуститься (сказать тише). Но сейчас это невозможно. Перед ней сидит человек, который не знает этого леса, и если они отправятся гулять туда, то заблудятся и никогда не вернутся к нужному смыслу.       Фукудзава показывает один палец, кивает в сторону двери. Мори. Потом добавляет второй палец, кивая на неё. Элис. Их двое. Они вдвоём. Точно! Элис улыбается, радостно кивая. Она поняла. Она смогла.       Однако на смену радости приходит тоска. Они вдвоём с Мори, и Юкичи тоже приходится мириться с этим. Но он всё равно не собирается отступать, даже несмотря на то, что им, Мори и Элис, никто не нужен. Девочка хмурится, отворачивается и ведёт кисточкой по клочку бумаги на столе. Фукудзава пристально наблюдает за ней, ожидая реакции.       Что сказать? Единственная фраза, которую она сейчас может построить: «Ты нам не нужен». Но это неправда. Юкичи не нужен только ей. Мори он нужен. Папа тоже устаёт быть один, ему нужна поддержка, нужен тот, кто сможет помочь, кто выслушает, когда надо. Папа любит Фукудзаву, и Юкичи тоже любит его. У них всё взаимно, и они прекрасно вписались в картину идеальной семьи. Только Элис там нет. — Я всегда мечтал о семье. Когда Мори-сан сказал, что у него есть ты, я был… — Печаль? — сердито спрашивает Элис. От гнева и отчаяния в душе не остаётся места страху ошибки, она просто говорит то, что думает. — Рад. Я был рад, — мягко говорит Юкичи.       Рад… Какое странное слово! В её возрасте таких слов уже не узнают. Их учат в первом классе изучения языка, а Элис уже давно переросла его по возрасту. Она знала слова вроде «семья», «друзья», а ещё «история», «наука», «достопримечательности». Но слово «рад» было абсолютно новым, совершенно незнакомым.       О чувствах всегда забывают. Жизнь идёт, нужно знать слова, которые помогут справиться с проблемами. А слова, которые выражают облегчение, печаль, страх или счастье, в мире чисто формального японского общения не нужны. Элис опять чувствует себя беспомощной. Как будто только она одна во всем мире может испытывать чувства и хочет рассказать о них, а её не научили, как это сделать. — Я хочу полную семью. С Мори-саном и тобой. А ты? Ты бы хотела этого, Элис-кун? Хотела бы, чтобы я был с вами?       Ну что можно на это ответить? Элис чувствует странное раздражение и какое-то непонятное смирение. Раздражение — потому что она не хочет отвечать на эти вопросы. Смирение — потому что она уже знает, что ответит.       А как иначе? Папа столько всего сделал для неё. Он забрал её из ужасного приюта, показал весь мир и заменил его одним собой. Он научил её всему, что она сейчас знала. Он был первым, кто увидел и услышал её. Неужели Элис может помешать своему папе быть счастливым, тогда как он сам показал ей счастье?       Она горбится на стуле, чувствуя на плечах давящее смирение и ужасную обреченность, потом указывает куда-то на дверь. — Ты делаешь он счастливым.       Элис думает, что сейчас Фукудзава начнёт доказывать ей, что он хочет счастья не только Мори, но и ей, что он может стать хорошим отцом для неё. Знаем, проходили. Известная песня всех «идеальных родителей». Но Юкичи делает совершенно другое. Он качает головой и спокойно говорит: — Его. Ты делаешь его счастливым.       Элис не может сдержать смешка. Пусть он поправил её, пусть указал на такую досадную ошибку, всё равно почему-то становится смешно. Потому что всё выглядит так, как будто Фукудзава вернул ей эту фразу. Да, и Элис тоже делает Мори счастливым! Во всяком случае, она на это надеется. — We both are those who make him happy! — смеётся девочка, забыв про то, что собеседник не знает языка.       Фукудзава не понимает, почему она смеётся, но тоже странно подмигивает, как будто пытается издать смешок. Элис, глядя на него, заливается ещё бóльшим смехом.       И как она раньше об этом не подумала? Ведь не только Фукудзава делает Мори счастливым! Она тоже, она тоже делает папу счастливым! Каждый раз, когда Элис прибегает к нему просто посидеть рядом или поболтать о чем-то, она видит, как лицо папы озаряет мягкая улыбка, а красные глаза становятся немного мягче. С ней он счастлив. И так ли уж важно, что с Фукудзавой Мори тоже будет хорошо? Пусть! Главное, что от этого он не перестанет быть счастливым рядом с ней.       Юкичи снова моргает, точно смеётся. Ох уж эти японцы, думает Элис. Совершенно не умеют радоваться жизни. Совершенно не умеют показывать эмоции. Мори было бы трудно с Фукудзавой, будь он один. Но если рядом будет Элис, у Мори будет отрада — будет та, кому стоит показывать искренние, ничем не сдерживаемые чувства.       Быть может, ей не стоит делить папу с этим человеком. Потому что на самом деле Мори неделим. Он может быть разным, но он всегда один и тот же человек, который любит их обоих. Теперь Элис понимает, что он будет и с Фукудзавой, и с ней. — Ну, я пойду, Элис-кун. Надеюсь, мы с тобой сможем подружиться, — говорит Фукудзава, разворачиваясь в сторону двери.       Возможно, она даже сможет принять Фукудзаву. Теперь он не кажется ей таким плохим, каким казался в начале их знакомства и за ужином. Просто обычный человек. И если он не будет причинять боль её папе, то Элис готова принять его в семью. В конце концов, она просто хочет, чтобы её папа был счастлив.       Элис долго собирается с мыслями. Юкичи уже доходит до двери и почти открывает её, когда девочка вскакивает и подбегает к нему, заставляя обернуться к ней. Глубоко вздохнув, она выдаёт почти без запинки: — Мы сможем подружиться с вы… с вами, Фукудзава-донно.       Серые глаза Юкичи удивленно распахиваются. Он смотрит на Элис какое-то время, невольно заставляя её начать анализировать свою речь. Она сказала что-то не так? Да нет, вроде бы, грамматически все верно. Тогда почему он так пристально смотрит на неё?       Да к чёрту! Мотнув головой, Элис решительно протягивает руку в знак примирения. Фукудзава опускает взгляд на её ладонь, потом нерешительно и как-то очень аккуратно пожимает её. Его пальцы едва-едва сжимают её собственные, словно он боится сломать её кости. А потом он уходит из комнаты.       Элис выбегает в коридор, чтобы проводить гостя. В прихожей её в объятия ловит папа. Мори прижимает её к себе и ласково целует в макушку, заставляя девочку рассыпаться смехом. — Did you get along? — спрашивает он. — We will, — с улыбкой обещает Элис.