Лесной дьявол

      Быть может, в другом случае Бурди отказался бы от взятых на себя обязательств, если бы у него нашлось несколько часов поразмыслить. Некоторое время, отведенное под взвешенное раздумье о его положении, когда он мог бы не спотыкаться каждой мыслью о гудение своих ран, переменило бы его решения, но у Бурди не выдалось и минуты. Ночью он не мог спать, измученный болью в спине, утром же явилась графиня де Ларсфиг.       Снова в наряде своей английской горничной, она проскользнула на двор егерского дома и только при виде Бурди (вынесшего еды собаке) вдруг раскаялась, подумав, что ему может быть неприятно видеть ее.       — Я принесла мазь для ваших ран. — Сказала она с осторожной деликатностью, какой обыкновенно не встретить у дамы при титуле.       — Очень великодушно, но я не приму этого дара. Отдайте Виктуар. — Не утруждаясь пояснениями, Бурди сделал жест рукой.       Только в сенях, найдя в прохладном углу лежанку, а на ней — девочку лет десяти, графиня поняла, что заставило Бурди так поступить. Разумеется, он говорил о Виктуар-младшей, оставшейся ему в память о ее матери, и не менее несчастной, чем покойная родительница.       Девочка страдала от болей едва ли меньших, чем ее отец. Отвечая графине со всей учтивостью, на какую достало ее воспитания, Виктуар откинула покрывало и показала гостье изувеченную ногу.       Когда госпожа де Ларсфиг коснулась неестественно вздыбленной кожи, Виктуар невольно вскрикнула и сама же смутилась, точно с ее стороны было неуместен столь искренний отклик. Ладонь графини замерла на мгновение, но все же двинулась вдоль увечной лодыжки девочки, растирая мазь.       — Я вправил кость, как сумел, — сказал вошедший в сени Бурди, и госпожа де Ларсфиг вздрогнула. — Дайте девочке время, и она выздоровеет.       Графиня промолчала, продолжая наносить мазь, пока не решила, что сделала для Виктуар все, что могла. Как только госпожа закончила и встала с колен, девочка тотчас стыдливо прикрылась одеялом. Как будто перелом был ее виной, а не бедою.       Графиня взяла Бурди за локоть и почти затащила в дом. Глаза ее горели.       — Еще немного, и ногу придется ломать заново. — Пылко сказала госпожа де Ларсфиг. — Или Виктуар будет хромать всю оставшуюся жизнь.       Бурди смиренно пожал плечами. Он действительно сделал для дочери все, что мог.       — Ее нужно скорее везти к доктору.       — Знаю. — Ответил егерь. — Господин Мийо, деревенский врач, осмотрел ее, но сказал, что сам не мог бы сделать лучше.       Госпожа де Ларсфиг, не удержавшись, саркастически фыркнула.       — Нужен городской врач, в таком случае. Я пошлю за ним. Сколько я Вам плачу? — Эжени облизала губы и вдруг стащила с пальца кольцо. — Возьмите. Вам оно нужнее, чем мне, это уж точно.       Бурди хотел отказаться, однако все-таки сжал кольцо в кулаке. А кулак неосознанно притиснул к груди. Пользы егерю от бирюлек госпожи было не много — продать он не решился бы, хотя бы потому, что его тотчас назвали бы вором. Он, конечно, сразу сказал бы, что это подарок самой графини, и, может, соврал бы, что получил его на балу в честь ее помолвки — где его видели. И в лучшем случае жандарм за ухо или как-нибудь еще менее деликатно отвел бы Бурди к госпоже де Ларсфиг, которая убедила бы служителя закона, что все так, это ее дар — но времени и сил потрачено было бы множество, а денег Северин не выгадал бы. В отличие от настоящего преступника, Бурди не представлял, кому на самом деле можно без затей продать столь подозрительный презент.       Но, подумал егерь мимоходом, если ему понадобится внезапная аудиенция у госпожи графини, он мог бы рискнуть и попробовать увидеть ее через столь длинный путь. И если ему повезет, то он преуспел бы.       В любом случае, ему было бы приятно сохранить что-то в память о том, как была к нему добра госпожа де Ларсфиг (и не только из жалости, хотя и этого в ней егерь находил с избытком).       — А теперь я примусь за Вас. — Графиня показала Бурди склянку со своим снадобьем. — Здесь хватит и на вас тоже, Северин. Не упрямьтесь и ложитесь на лавку.       Он повиновался, потому что она была графиней, и потому, что спина действительно ужасно ныла.       Прохладная женская рука заскользила по ранам, стремясь не слишком сильно бередить их.       — Я приду еще. — Сказала госпожа де Ларсфиг вполголоса. — Взглянуть на Вас и на Виктуар. Нехорошо будет, если окажется, что господин Доннэ в отъезде, боюсь, я слышала нечто такое от него… в последний свой визит он нашел меня в отменном здравии.       Графиня снова усмехнулась, на сей раз мягче.       — Не нужно. — Голос Бурди звучал глухо, утопая в сгибе локтя, на который он склонил голову. — Днем вовсе без смысла приходить, я буду в лесу… Кто-то же должен ловить для Вас дьявольского зверя.       Он не собирался отказываться от работы. И потому, что не рисковал бы потерять столь нужные ему честно заработанные деньги, и оттого еще, что графиня в этих краях была чем-то вроде госпожи де Лавальер. Грешная и святая, соблазнительная и недоступная, она волновала умы округи. Никто не стал бы расстраивать графиню, и каждый хотел бы узнать ее как можно ближе.       Но вряд ли кому-то, кроме маркиза де Турнебефа, удалось узнать ее так близко, подумал Бурди. Происходящее казалось ему нереальным. Он и танец с графиней счел бы своим сном, если б не отметины на спине.       — Ах, Вы не можете в таком состоянии! Раны выглядят ужасно. Я попрошу Пергата. Скажите мне, Северин, как я могу его найти?       — Нет, госпожа. Я взялся за это, и не отступлю, чего бы мне это ни стоило.       Графиня выразила свое сомнение движением бровей. Бурди сел, оправляя рубаху — ткань тотчас прилипла к намасленой спине.       — Очень уж Вы здесь держитесь за своё слово. — Сказала госпожа де Ларсфиг.       Северин кивнул, догадываясь, что она имеет в виду. Графиня, говорят, была до замужества русской княжной, но по какой-то причине сбежала однажды с де Ларсфигом, поселилась в его доме и больше никогда не вернулась на родину. Там ее звали Евгенией, здесь же она именовалась Эжени.       — Я все-таки еще приду, даже если Вы против. Я все еще графиня и хозяйка здешних земель, пусть и одета сегодня как горничная. — Госпожа де Ларсфиг провела рукой по переднику, думая, действительно ли она переоделась затем, чтобы не испачкать платье, отправляясь в лес — на деле она могла себе позволить быть расточительной, хотя бы время от времени. — Не подумайте, что меня тяготит мое богатство. Я не стала бы лицемерить.       — В таком случае Вы, значит, тяготитесь Францией.       Госпожа де Ларсфиг покачала головой. Она вдруг подумала о пристройке, ведущей в дом Бурди — про себя она называла ее сенями, не зная слова лучше. Егерь, вероятно, сам сделал ее, графиня судила по тому как различались некрашеные доски пристройки и остальной части дома.       — Нет, но… Для меня стало сюрпризом, насколько я бесправна.       С де Ларсфигом Эжени, тогда еще прозывавшаяся Евгенией, познакомилась дома у вдовой генеральши Бычковской, к которой время от времени ходила по просьбам ее племянницы. Тетка внушала остальной семье не слишком много любви и и уважения, посему визитами ее не баловали, однако порой туда и назад курсировали какие-то просьбы, долги и прочие обменные истории, большую часть которых Евгения позабыла. Она не понимала, отчего тетка так не мила родне: на ее невинный взгляд, то была занудная, чудаковатая, но вполне милая старушка. Время от времени генеральша угощала служанку то пряником, то калачом, отчего нравилась Евгении еще больше.       Де Ларсфиг представился поверенным Бычковской, когда Евгения застала их в гостиной. Служанка мгновенно потеряла способность говорить и двигаться при виде эдакого авантажного кавалера — пусть де Ларсфиг был лет на десять, если не пятнадцать, старше нее, и борода у него была смешная, на французский манер, с той самой минуты он завладел всеми мыслями Евгении. Бог знает, укрылось ли это от внимания самого де Ларсфига, Евгения так и осталась до сих пор при подозрении, что граф ждал в тот роковой день не ее, а племянницу генеральши. Но все вышло так, как вышло: Евгения отправилась к генеральше с очередной просьбой от хозяйки, и Бычковская пригласила девушку посидеть с нею немного, развеять скуку. Предложила ей чаю с пряниками, что окончательно подкупило Евгению. Она осталась.       Бычковская добрых полчаса болтала сущий вздор, то о музыке, то о знакомых своей молодости, никого из которых Евгения не знала и знать не могла, да и подозревала, что в живых из них осталось уже не так много. Девушка пыталась бороться со сном, но нудные речи генеральши слепили ей глаза, и Евгения задремала.       Проснулась она от холода, вдруг осознав себя не там, где ей положено было бы быть. Совершенно обнаженная, Евгения лежала на диване, над нею склонялся де Ларсфиг, и рука его пыталась раздвинуть ей ноги. Евгения солгала бы, что ей не были странным образом приятны прикосновения столь высокородного и изящного мужчины, к тому же, знавшего, как распалить женщину, однако сцена привела ее в ужас своей внезапностью и неуместностью. Двигаясь, точно в воде, медленно и тяжело, Евгения попыталась встать, но де Ларсфиг уложил ее назад, нежно, однако уверенно. Странное головокружение мешало предпринять другую попытку. Ласки графа, с одной стороны, пробуждали в теле Евгении сладкую истому, но мысль, что этого не должно было случиться, по крайней мере, все должно было происходить не так, ужасала ее. Евгения пыталась протестовать, но отяжелевшие от неестественного сна губы едва способны были пробормотать единожды «нет»… Де Ларсфиг перевернул ее, как куклу, и Евгения почувствовала, как его тело соединяется с ее самым опасным образом, проникая туда, куда его она не приглашала. Совсем уж невинной она не была, однако знала, что не стоит делать ничего такого, что может оставить тебя с ребенком — и без места в приличном доме. В последнем усилии, надеясь избежать худшего, она рванулась вперед, скатываясь с дивана… напрасно. Де Ларсфиг втащил ее обратно, решительно пронзая единым движением в своем желании обладать ею здесь и сейчас, и Евгения затихла. Щеку ее натирала грубая ткань дивана. С другого конца комнаты, угощаясь чаем с пряниками, на нее взирала равнодушно генеральша.       Потом де Ларсфиг увез Евгению с собой. Ему не было важно, настоящая при нем княжна или же ему отныне придется врать о ее происхождении. Она была покорна и хороша собой — племянница генеральши первого достоинства была лишена вовсе, отчего казалась Ларсфигу не обладающей и вторым. Евгения же, поразмыслив, решила, что ей не на что жаловаться. Разве не нравился ей де Ларсфиг? Разве не мечтала она, замирая от своей дерзости, чтобы он обратил на нее внимание? Так что теперь было жаловаться. Она получила ровно то, на что замахивалась, не так уж важно, что невовремя и совершенно иначе, чем ей представлялось. Какой-то червячок сомнения время от времени шевелился в ней, но Евгения давно привыкла душить в себе эту дерзкую нотку — наследие то ли степных, то ли цыганских предков.       К тому же, де Ларсфиг оказался неплохим мужем. Своевольные его импульсы легко гасила собою лень, год от года все возраставшая, и Евгения, к тому времени привыкшая к новому имени — Эжени — не терпела при нем никаких неудобств. Она плакала на его похоронах и долго горевала, искренне не понимая, как теперь ей жить одной.       Пока одиночество не начало ей нравиться.       Детей у них никогда не было.       Теперь, спустя почти десять лет, вспоминая о той девушке, распростертой на диване генеральши и напуганной до чертиков, госпожа де Ларсфиг с трудом верила, что это действительно была она. Время или опыт ее изменили. Или же поверье, что иное имя превращает человека в кого-то нового, оказалось правдиво? Так или иначе, вопреки обыкновенно истинному представлению, что богатство идет во вред человеку, Евгения, став Эжени, изменилась к лучшему.