Marlboro Nights

Джон держит в левой руке крошечную измятую бумажку с написанными на ней цифрами, а правой набирает номер на дисковом телефоне. Сердце колотится как-то неприлично быстро, и Джон ненавидит осознавать, что он волнуется. Последняя цифра набрана, диск с характерным звуком прокручивается обратно, Джон сглатывает, втягивает в себя воздух и храбро слушает гудки в трубке. Ладно, он чуть-чуть переживает. Совсем чуточку. Только поэтому он начинает теребить многострадальный, во многих местах заклеенный изолентой провод от телефона (если б Мими увидела — дала бы по рукам). На самом деле, эта дурацкая привычка ковырять и дергать провод телефона во время нелегких или же нежеланных разговоров — любимое занятие Джона Леннона еще лет с четырех. Большая часть заклеенных мест на проводе появилась после его разговоров с матерью, в особенности тех, что были в детстве. Но сейчас не об этом. Сейчас Джон звонит мальчику по имени Пол. Впервые за полтора месяца. Поэтому, наверное, так замирает сердце. Еще парочка причин есть, конечно; о них позже. С Полом вообще получилось очень… очень. Встретились они в начале июля на импровизированном концерте Куорримен в каком-то чахлом церковном дворике на городском празднике. Джон, если честно, помнит все несколько смазано, он тогда отмечал внезапный успех своей группы и был слегка, кхм, нетрезв. Насколько подросток может быть слегка нетрезвым от трех бутылок дешевого пива. В общем, в стельку он был. Знакомство с Полом Маккартни осталось в его памяти ярким расплывчатым пятном. Белый, плохо отглаженный пиджак, гитара на потертом ремне за плечом, Айвен Воган подле него, чуть ли не под белы рученьки подводит смущенного мальчика к лохматому Леннону, от которого перегаром разит на все Соединенное Королевство и который выглядит так, будто его только что вынули из стиральной машинки с сушкой — от закоса под тедди-боя не осталось и следа, разве что гель на торчащих во все стороны волосах. Сначала Джон начал насмехаться над тем, что этот Пол взял гитару в руки «неправильно», но слова застряли в его глотке как только тот коснулся струн. Ох, эти две песни, которые он сыграл, «Twenty Flight Rock» и «Be-Bop-A-Lula». Гитара была почти идеально настроена, и Леннону тогда даже показалось, что лучше чем Пол их сыграли только Кокрэн и Винсент, непосредственно оригинальные исполнители. Тем не менее, он немного сдержал свои восторги, не выходя из образа своенравного хулигана. Благосклонно улыбнулся новому знакомому, кивнул, смерил его взглядом и ушел за четвертой бутылкой пива. Каково же было удивление Джона, когда на следующий день его похмельное утро началось с оглушительного крика Мими: «Джон, к тебе пришел какой-то мальчик с гитарой! Почему ты не предупредил меня о гостях?!». Оказалось, что чертов Айвен выболтал Маккартни, где живет Джон, и тому почему-то приспичило прийти да уточнить у него, взят он в группу, или нет. Пока Леннон, мешая витиеватый мат с неразборчивыми цензурными проклятиями, пытался спросонья влезть в свои новоприобретенные на заработанные с выступления деньги кожаные штаны, Пол стоял за дверью в коридоре, с невозмутимым выражением лица прислонившись к стене и изредка отвечал на «…пиздоблядское мудоебище!» или еще какой хитрый окказионализм, доносившийся из комнаты Джона что-то вроде: «ну, я ж не знал, что в полтретьего дня ты все еще будешь спать, Леннон…». В общем, да, еще часа два этот Маккартни бесил жутко: навязчивый, до зубной боли вежливый, с каким-то дурацким недо-аристократическим акцентом, весь какой-то… причесанный. Но потом выяснилось, что он вполне себе ничего. Показал, как удобнее зажимать сложные аккорды на гитаре и даже взял парочку таких, каких Джон отродясь не видел, но звучали они при этом просто замечательно. Еще, с Маккартни только немой не найдет общих тем для разговора, и то, маловероятно. Пол оказался жутко искренним — и, как бы Джон не пыжился, изображая из себя супер-крутого раздолбая, что ни при каких обстоятельствах не покажет свои настоящие чувства, он ужасно ценил в людях искренность и открытость. В первый же день они обсудили чуть ли не всю их жизнь от начала и до конца, обойдя все их любимые места в городе. Поделились некоторыми такими переживаниями, какими обычные люди деляться только спустя полгода, дай бог если не больше, общения. Джон спер пачку Мальборо в магазине — ему впервые удалось дотянуться до Мальборо, лежащих дальше остальных сигарет, и не остаться замеченным продавщицей. У Пола, естественно, случился некий культурный шок, но радость Леннона оказалась так заразительна, что Маккартни ничего не оставалось, кроме как разделить парочку сигарет с жутко довольным новым знакомым, таким образом закурив впервые в жизни. Разошлись они уже ближе к часу ночи, когда оба внезапно поняли, насколько сильно им влетит за такую ночную прогулку. На следующий день Мими заперла Джона в доме и заставила заниматься генеральной уборкой, а Пола (Леннон позвонил ему по номеру, который тот на прощание записал ему на обратной стороне автобусного билета) отец выгнал пропалывать вусмерть заросший сад на заднем дворе. Но когда день наказания прошел, Джон и Пол решили встретиться снова. И на следующий день. И после этого тоже. Они играли на гитарах, воровали сигареты в магазине, объедались мороженым, гуляли и говорили, говорили, говорили… Джон успел привязаться к этому мальчику так сильно, что когда тот спустя неделю, во время посиделок под их любимым мостом, с грустной улыбкой объявил ему, что скоро ему придется уехать на месяц в лагерь скаутов в Хэзерсейдже, а потом с семьей на отдых в Йоркшир еще почти на две недели, у Леннона где-то внутри неприятно кольнуло. Полтора месяца. Полтора месяца его не будет. А он уже так привык к нему, к их ежедневным прогулкам, к их репетициям с Куорримен и вдвоем! Как же он без него?.. Ему было стыдно думать так. Будто девчонка он какая-то. Девчонки ж так делают, когда скучают по парням. Боже, нельзя дать понять Полу, что он чувствует… такое. Никогда и ни за что. В замешательстве, он судорожно затянулся почти выкуренной сигаретой, этой пресловутой Мальборо, когда вдруг почувствовал на своей щеке, ближе к скуле — словно удар током — короткий сухой поцелуй. — Я быстро вернусь. Ты и глазом моргнуть не успеешь, Джон Леннон, — выдохнул кольцами дым Маккартни. Это Джон научил его пускать их. Джон медленно повернул голову и уставился прямо в глаза Пола, в темноте казавшиеся чернее ночи. Да, они касались друг друга куда больше, чем это делали другие парни, но они же просто нащупали границы друг друга (или убедились в их отсутствии, в этом еще предстоит разбираться), и ходили строго по краю, обнимаясь или иногда лежа на траве непозволительно близко друг к другу, наигранно-бесстрастно касались друг друга в тех местах, где это дозволено, скажем. Но поцелуй, это… это иной уровень. Новый. Сначала Леннон думал забыть это, проводить Пола и просто переждать эти полтора месяца, мало ли, может, это дикое желание и некое любопытство улягутся или перекинутся на кого-то нового, не на Маккартни, но уже на подходе к дому Пола Джон понял, что эта идея — хрень полнейшая. Прервал друга на полуслове, сильно, но неловко схватил его под подбородком, около шеи, и буквально вцепился в его губы. Совсем не двигая языком и только спустя секунду заметив, что его зубы наверняка делают больно нижней губе Макки, но Всевышний, как же ему становилось на это все похуй, когда где-то в животе расцветали долбаные Эдемские сады от одного только ощущения крошечного участка влажной стороны чужой губы на своей. За время этого очень своеобразного поцелуя, могло пройти, Леннон уверен, пять государственных переворотов, тридцать полных лунных циклов и около тысячи нудных уроков физики. Или всего четверть минуты. Это зависит от того, с какой стороны смотреть. После того, как он отстранился от Пола, тот выдохнул с тихим звуком, от которого Джон аж вздрогнул всем телом. Нижняя губа Маккартни чуть припухла и выделялась на фоне бледной кожи, почти белой в ночи. Он коснулся ее пальцем. Посмотрел на палец. Потом на Леннона. Облизнул то место ближе к уголку губ, на котором буквально минуту назад были зубы Джона. Улыбнулся. — Пиши мне, Джон. В лагерь. В Йоркшир тоже. Я тебе адрес пришлю. И о, Джон писал. Письма на три страницы мелким почерком, изредка нарушая сбивчивое повествование о том, как Шоттон курнул травы и чуть не разбил отцовский Мини Купер, маленькими рисунками и комиксами, собственными стишками и анекдотами. А когда свежее письмо отправлялось по адресу, Джон в ожидании ответа опять шел тырить сигареты в тот магазин и сидел под тем самым мостом, выкуривая эти дурацкие Мальборо, все плотнее ассоциирующиеся у него с Маккартни. И думал об изогнутых в изумлении бровях Пола тем вечером. Об улыбке. И о его нижней губе. И это все было похоже на какой-то ураган. Один большой эмоциональный ураган. В одном из уже августовских писем Пол написал ему в конце: «Дождись меня, я скоро буду. Не знаю, скучаешь ли ты, но лично я соскучился по нашим прогулкам». Джон читал это письмо сидя на подоконнике около открытого окна, выкуривая третью за день (ужасное расточительство!) сигарету и рискуя в любой момент быть пойманным с поличным Мими. Сердце екнуло при прочтении этих слов, Джон чуть подавился дымом. Возвратился глазами к этой строчке. Выдохнул новую порцию дыма и, чересчур резко задрав голову, случайно с силой приложился ею о стену. В груди зажатое где-то, наверное, между ребрами, подстреленной птицей трепыхалось сердце. «Не знаю, скучаешь ли». Как же это — не скучает? Он почувствовал себя несколько обиженным фактом того, что Пол мог допустить такую мысль. Боже, он мог бы прождать Пола еще тысячу таких же летних вечеров, если бы потребовалось. Он бы и вечность прождал, боже правый. Задумавшись, он не заметил, что сигарета прожгла дырку в шторе, ровно как и ком, зачем-то появившийся в его горле, и который следовало немедленно сглотнуть чтобы, не дай боже, не разреветься. Но все же ждать Джону надо было не вечность, а лишь полтора месяца. И сейчас эти полтора месяца уже прошли, Леннон в последнюю неделю уж чуть ли не дни вычеркивал из календаря, так он ждал возвращения Пола. Наступило тридцатое сентября, Пол должен был вернуться с утра, как он сообщил тому в своем письме. Его письма, кстати, тоже были немаленькими, и столь же искренними, как у Джона, если честно. Но при этом они ни разу не затрагивали тему того, что произошло между ними в тот вечер прощания, в то время как голова Джона была буквально забита мыслями об этом. Он боялся, что Пол забыл. Или что в этом лагере скаутов была какая-нибудь охуенно красивая помощница воспитательницы. Или — что хуже, ох, много хуже — харизматичный мальчик, знающий больше аккордов на гитаре, чем Джон, у которого есть дорогущий гель, с помощью которого получается убирать волосы в прическу тедди-боя куда качественнее, или, может быть, у него есть новая кожаная куртка, а не то затертое дешевое старье, что Джон еле как выкупил у старшеклассника из Куорри-Бэнк. Наверное, присутствия одного такого мальчика было бы вполне достаточно для того, чтобы Пол тут же забыл про парня из Ливерпуля, с которым был знаком всего какую-то жалкую недельку, и который пишет ему какие-то дурацкие письма, и черт знает что вообще будет, когда они встретятся, конечно, когда рядом есть такой чертовски прекрасный мальчик, Маккартни сразу же захочется, чтобы тот поцеловал его так, как это сделал Джон на прощание. И еще раз. И еще. Да что уж там, Джон, если быть совсем, окончательно честным, и сам не был бы против того, чтобы такой мальчик поцеловал его, и не один раз. Не был бы против ровно до того момента, как седьмого июля к нему приперся розовощекий и лопоухий мальчишка с гитарой в левой руке. Эти гудки продолжаются уже вечность. Джон нервно покусывает губу, слушая их. Неужели Пол не ответит?.. Не успевает сердце наполниться разочарованием, как звуки внезапно прерываются, а Леннон от неожиданности впивается зубами в кожу чересчур сильно. Чувствует, что слегка прикусил губы, тут же пытается зализать ранку языком. — Алло? — раздается на том конце провода чей-то довольно низкий голос. Джон догадывается, что это отец Пола, Джим. Голос не совсем похож на тот, что обычно бывает у отцов его друзей, но, возможно, мистер Маккартни моложе, чем Джон себе представлял. Джон прочищает горло и вежливо спрашивает: — Здравствуйте, сэр, это Джон Леннон. Могу ли я поговорить с Полом Маккартни, пожалуйста? С мгновение в трубке молчат. — Кхм, Джон… ты сейчас с ним и разговариваешь. Леннон чуть не давится, резко сглотнув. Подождите. Подождите, когда это, черт возьми, его голос успел стать таким глубоким?.. В июле он был той еще пискотнёй и говорил, поминутно срываясь то на бас, то на фальцет. Господи. Это ненормально, что от такой чепухи его тело сковала какая-то странная паника, а волнение растекается по венам вместе со все нарастающим желанием наконец увидеться с Маккартни. — П-прости, я не узнал твой голос. Изменился за лето, — удается выдавить из себя Джону. — Ха-ха, да… — очаровательно (держи себя в руках, Леннон, мать твою!) хихикает Маккартни. — знаешь, я так удивился, когда после того, как у меня болело горло два дня, я проснулся с этим басом… Майк с утра даже испугался, что к нам кто-то чужой вломился, а это ж я его будил! — рассказывал Пол, все еще смеясь. — Так ты… приехал? — Джон все еще пытается собрать себя в нечто единое и здравомыслящее, даже не осознавая, что вопрос, заданный им, прозвучал тупее некуда. Но Пол не обращает на это внимание. — Приехал, Джон. Вот чемодан сейчас разбираю. — А… может, погуляем как-нибудь? Сегодня или завтра, как тебе удобно… Я бы хотел увидеться с тобой, я разучил песню Элвиса, «Heartbreak Hotel», хочу показать, да и… неплохо было бы поиграть, Куорримен давно не собирались… — Стой, так я все же в группе? — голос Пола был очень радостным. — а ты… ты реально ни с кем не играл пока меня не было?.. — Конечно, дурак, ты в группе! — от такого вопроса Маккартни у Джона даже практически пропало это суетливое чувство, что все это время сдерживало его, заставляя заикаться и забывать, о чем разговор. Чертов голос Пола. Чертов поцелуй полтора месяца назад. — а насчет того, играл ли я с кем-то… Да нет, если честно. Почти все, как ты, разъехались, и вот сейчас приезжают. Только Шоттон в городе был все лето, но что мне его стиральная доска? Ничего путного без… ну, без тебя не получается. На том конце провода послышался мягкий смешок. — Да не такой уж я и чудесный, ты мне льстишь, мог бы и кого-то на замену мне найти вместо того, чтобы терять столько опыта, — Леннону сразу же хочется возразить на эти слова тысячью и одним аргументом, например, если он где-то и найдет гитариста лучше Пола, то это должен быть Элвис, только Элвис или Бадди Холли, но Пол не дает ему сделать этого, продолжая говорить и несколько отрезвляя. — Но Джон, я безумно рад, что я в группе. Я жду не дождусь новых репетиций! А погулять можно завтра, сегодня отец заставил протирать пыль по всему дому, — в голосе Пола явно звучат разочарованные нотки. — Круто! — с искренней радостью выдыхает Джон, чувствуя свое сердце, с сумасшедшей скоростью бьющееся где-то у него в горле, словно у тех персонажей из Луни Тюнз. — Во сколько за тобой зайти завтра? — Давай с утра, часов в… десять, я думаю? — задумчиво говорит Пол. — В десять? — В десять. — Отлично, — и пофигу, что в каникулы он встает в среднем ближе к часу дня.

***

Какое-то беспокойное чувство узлом завязывается в животе с самого утра. Джон еле как соскребается с кровати, когда, несколько озадаченная вчерашними словами племянника о том, что разбудить его надо непременно в девять утра и не минутой позже, Мими несколько нерешительно стучится в его комнату со словами «Джон, пора вставать, ты попросил меня» и очень удивляется, когда Леннон не начинает ворчать и ругаться, как он обычно делал это, а смиренно открывает глаза и потягивается. В без пяти десять Джон на всех парах несется к дому Пола, конечно, насколько его неудобные кожаные штаны позволяют ему. На та самая кожаная куртка и черная футболка. Только ботинки не совсем вписываются, но Джон надеется очень скоро сменить их на какие-нибудь крутые сапоги. Добрые полчаса он потратил на укладку волос, и сейчас ему кажется, что выглядит он идеально. И даже россыпь дурацких прыщей на лбу и скулах ничего не портит. Ну, Джон очень надеется на это. Вот уже и знакомый дом. Его сердце пропускает удар. Примерно на этом месте Джон поцеловал его. Ему даже становится плохо от осознания этого, живот крутит еще пуще, чем с утра. Дурно ему и от осознания того, что сейчас он увидит того самого человека. Это выражение лица. Эту нижнюю губу, в которую тогда впились его зубы. Он три раза подряд жмет на дверной звонок и ждет, облокотившись на дверной косяк. Слышит чей-то голос, кричащий: «иду!». Спустя полминуты дверь открывает мальчишка с улыбкой Пола. Он ниже Джона где-то на полторы головы, но при этом взгляд у него уверенный в себе, даже немного дерзкий. Леннон видел этого мальчугана в окрестностях пару раз, он катался на велосипеде или бегал с другой малышней, но Джон и не подозревал, что это тот самый Майк, брат Пола, о котором тот рассказывал. Он, если честно, представлял младшего Маккартни некоей уменьшенной копией Пола, а в реальности они оказались почти и не похожи, если не вглядываться. — Здорόво, сопля, — снисходительно ухмыльнулся Леннон. Майк смотрел на него снизу вверх, хлопая ресницами. Вот они у него с Полом явно были общие — такие же густые и темные. — Хорош глаза таращить, брата позови, я за ним тут, — величественным тоном велел Джон, двинув подбородком вперед. Командовать детьми было классно. Мальчик скорчил гримасу. — Он в ванной уже сто лет торчит, — доложил Леннону он, все еще недоверчивым, но в некоторой степени восхищенным взглядом окидывая штаны Джона. — Срет там! — мстительно заорал в сторону, очевидно, входа в ванную и с размаху пнул по двери. — Майк! Я тебе голову оторву, ты, зараза! — послышалось оттуда. Голос из телефона. Не то, чтобы сильно знакомый, но черт, какой же привычный. Как будто голос старого знакомого из детства. Джон сквозь зубы вдохнул, стараясь успокоить свое сердцебиение. Майк демонстративно показывает язык закрытой двери в ванную и снова от души херачит ногой по ней. Зачем именно он это делает, неясно, но логику двенадцатилетних детей иногда понять бывает сложнее высшей математики. Когда ручка двери дергается, братец Пола смешно округляет глаза и, словно ошпаренный, вихрем уносится на второй этаж, очевидно испугавшись теоретически возможного нагоняя от старшего брата. Дверь скрипнула и, наконец, открылась. У Джона спирает дыхание от нервного возбуждения. — Привет, Джон, — почему-то запыхавшись, выдыхает Пол, улыбаясь. Выглядит он… он выглядит неожиданно прекрасно. Восхитительно. Блестяще. Джон, если честно, запомнил его немножко зашуганным, одетым в не то, чтобы очень крутую одежду, очень взволнованным тем, что отец через окно увидит его с кожанкой на плечах, заботливо предложенной Джоном от вечернего холода, когда последний как обычно будет провожать его домой. Ну, и ругаться будет, ясное дело. Мими на самом деле тоже раньше истерики из-за кожи закатывала, но сейчас вроде привыкла. И Леннон уж точно не ожидал увидеть Маккартни в похожей кожаной куртке, она была чуть велика ему, но чертенок смотрелся в ней великолепно. Штаны кожаными не были, хотя узости они были неимоверной — казалось, швы едва-едва не лопались. Видно было, что перешили их на дому, а не в ателье. Однако это не делало Пола жалким. О, нет. Его волосы блестели, напомаженные бриолином, одна бровь была приподнята, и, черт, он выглядел так, словно ДНК Марлона Брандо, Джеймса Дина и блядского Элвиса были соединены каким-то безумным ученым, и на выходе получилось это. Пол чертов Маккартни. Джон почувствовал, что вляпался. Теперь окончательно.

***

— Ты действительно выглядишь клево, — Джону кажется, что он говорит это в тридцать пятый, как минимум, раз за весь этот продолжительный день. — прикрой меня. День действительно выдался длинным. Сначала Джон повел Пола на репетицию к Куорримен, ряды которых несколько поредели за лето (например, Род Дэвис, вернувшись с каникул во Франции, не захотел мириться с тем, что в группе появился новенький, занявший, по его мнению, его место). Ребята провели добрых пять часов (с коротким перерывом на обед), бренча на гитарах и вновь привыкая быть группой. Подушечки пальцев горели адским пламенем после, но это того стоило. Затем молодые люди откупорили бутылку шотландского виски, найденную в подполье дома Шоттона, и уговорили ее всей группой, каждый изрядно опьянев. Только в полшестого вечера Пол и Джон наконец распрощались со всеми, оставив свои гитары на попечение Пита. Какое-то время они довольно бесцельно бродили по городу, обсуждая репетицию и членов группы, но потом вспомнили о том, что жутко хотели бы покурить, так что путь стоит держать в магазинчик, где спереть сигареты не является проблемой. И вот, сейчас они стоят в тот самом магазине из середины лета, у того самого прилавка с сигаретами. Пол кидает взгляд через левое плечо, чуть приоткрыв рот. Джон намного дольше положенного глядит на чужой розовый язык, упирающийся в клык. Сглатывает и отворачивается к сигаретам, тут же упираясь глазами в рисунок верблюда с пачки Camel. — Продавщица может запалить, Джон, подожди, она смотрит в нашу сторону… — полушепотом выдыхает Маккартни, аккуратно придвигаясь к Леннону так, чтобы загородить его собой от взгляда женщины за кассой. Они соприкасаются бедрами, а запах кожи искусственной, кожи настоящей и этого чертова бриолина сильно щекочет нос Джона, будто издеваясь над ним. — Вот так… — шепчет Маккартни совсем рядом с ухом Леннона. Джон очень надеется, что скрип его зубов никому, кроме него самого, не слышен. — Леннон! Хватай сиги, она не смотрит, че ты встал-то? — шипит Пол, подталкивая Джона в бок. Джон дергается, заставляет себя вернуться в реальность, молниеносным движением схватить Мальборо с самого края и, чуть замешкавшись, промахнуться и сунуть сигареты под пояс штанов, а не в карман. Он на ходу одергивает футболку и пулей вылетает из магазина вслед за Маккартни. Они оба почему-то начинают истерически ржать прямо на бегу, не слишком-то понимая, с чего они так бегут, ведь их совершенно точно никто не догоняет. Леннон, задыхаясь от хохота, поворачивается в сторону заливающегося и раскрасневшегося Пола. Оба начинают смеяться сильнее. Спустя пару кварталов они переходят на шаг. Пол еле дышит, сгибаясь пополам и хватаясь за бок. — Ох… — стонет Маккартни. — ох. Видел бы ты свое выражение лица когда я сказал тебе скорее брать сигареты! — он кашляет и смеется. Джон хмыкает и трет ладонью лоб. В его живот неудобно упирается спрятанная под футболкой картонная упаковка сигарет, крепко прижатая штанами. — Пошли под мост, — наконец отдышался Маккартни. — А то, знаешь, я с лагеря не курил. — Пошли, — утвердительно кивнул Джон. — А расскажи про лагерь поподробнее, пожалуйста. Исходя из твоих писем не слишком-то понятно, нравилось тебе там или нет. — Ох, ну… — протянул Пол, опустив взгляд. — там, конечно, были классные ребята. Кто-то даже умел играть на гитаре! Не очень профессионально, конечно, но было прикольно петь не только «Мою Бонни» у костра. Один парень играл и Берри, и Винсента, и даже почти все песни Элвиса. Но тебе он, знаешь, и в подметки не годился, — Пол смеется и расплывается в улыбке, заставляя внутренности Джона сладко и волнительно съежиться. — У тебя есть эта… харизма, как ее там, да? А он как долбаный музыкальный автомат. Нажмешь кнопку — и сыграет. Ну, ты меня понимаешь, да, Джон? Джон с энтузиазмом кивает. Они с Полом вроде бы протрезвели (по крайней мере, сейчас они пьяны не так сильно, как были час назад), но у Джона все так же кружится голова и сильно колотится сердце. — Вот… А так-то, на самом деле, я совсем не хотел ехать туда, — прибавляет Пол на порядок тише. Он опускает глаза и разочарованно вздыхает, пиная камешек, валяющийся на земле. Камешек отскакивает от носика его ботинка и приземляется аккурат в лужу. Пол вступает в нее следом за камнем. Брызги летят на ботинок Джона, идущего в ногу с Маккартни. Леннон чувствует, что внутрь обуви просочилась вода, но ему плевать. — Да, это отец меня заставил, — продолжает Пол, вздохнув. — Я, знаешь, не люблю всю эту херню с походами, дикой природой, бесконечными комарами… ну, там много всего неприятного. Нет, конечно, природа это круто, но только тогда, когда у тебя есть все средства, чтобы обеспечить себе нормальное существование, а не сон под открытым небом в сочетании с риском быть укушенным гадюкой или кем другим. Но отец посчитал, что это сделает из меня «мужчину», — Пол снова вздохнул и грустно посмотрел на Джона. — Не чувствую себя, так сказать, «мужчиной» ни капельки больше, чем чувствовал до этого. Я странный, наверное. — И ничего ты не странный! — с жаром возразил Джон. — А это все глупость. Член у тебя есть — значит, ты мужчина. И все, разговор окончен! Никто не смеет говорить тебе, что ты не мужчина, если ты сам себя им считаешь! Маккартни благодарно улыбается Джону. — Кажется, здесь надо повернуть к мосту? — Пол указывает на кусты, разросшиеся вдоль берега реки Мерси, через которые нужно было пройти, чтобы попасть на пригорок под мостом. — Угу, тут, — кивает Джон. Минуты три они карабкаются по довольно крутому холму, помогая друг другу забраться на слегка пологую бетонную плиту, почти совсем ровную. Если встать на эту плиту ногами, упершись головой в дно моста, можно будет почувствовать вибрацию от проезжающих по нему машин. — Но вот в Йоркшире было круто, — внезапно продолжает свой рассказ Маккартни, когда они с Джоном усаживаются на прохладный бетон, свесив ноги вниз, совсем близко друг к другу. — Мы же жили у маминой двоюродной сестры, тети Джин. Она классная, — лицо Пола озарила улыбка. — Это она мне нашла куртку и ушила штаны. Отец ругал ее на чем свет стоит, а она только отмахивалась. Зато теперь я крутой. И ты теперь можешь считать меня крутым, — Маккартни поворачивает голову в сторону Леннона, добродушно улыбаясь. Закатное солнце окрашивает его лицо в рыже-золотой. Пол кажется таким нереальным, какими всегда кажутся люди, с которыми долго не видишься. — Ты и так был крутым. И без кожаной куртки, — вырывается у Джона. Он мысленно чертыхается и корит себя за такую сопливую фразу. — Оу. — То есть… то есть ты, конечно, стал выглядеть безумно классно и здорово, теперь ты будешь выделяться из этой серой и скучной толпы. Но ты и до этого был крут. Просто из-за того, какой ты человек, — черт возьми, рядом с этим обходительным мальчиком Джон из бэдбоя превращается в какого-то лирика. Как у Пола это выходит? Так незаметно влиять на всех и каждого, кто находится рядом с ним. — Хм, не ожидал, что ты будешь так мило вести себя со мной, — удивленно приподнял брови Пол, улыбаясь куда-то вдаль. Когда он улыбается, у Джона подгибаются ноги, он чувствует себя словно стремительно тающий кусочек льда, словно змея, полностью находящаяся во власти своего заклинателя. Словно вся Вселенная вокруг взрывается, уничтожается все до последнего атома, и остаются только глаза Джона и улыбка Пола. Ничего более. — Я просто соскучился по тебе, — Джон очень постарался, чтобы его голос не выдал его настоящие эмоции. Секунда молчания. — Я тоже, Джон. Тоже. Носик ботинка Пола легонько соприкоснулся с носиком ботинка Джона. И еще раз. И еще. На этот раз Пол просто прижал свой ботинок к ботинку Леннона. Сквозь Джона будто бы пустили заряд электричества. Он собрал в себе все силы, чтобы заглянуть в лицо слева от него. Но едва их глаза встретились, оба отвели взгляд. Леннон почувствовал озноб, ползущий по его спине. — Кхм, покурим? — делает попытку разрядить обстановку Пол. — О. Есть, сэр, так точно, сэр, — снова напяливает на себя маску балагура Джон. — Где сигареты? — интересуется Пол. Джон хитро улыбается и слегка задирает свою футболку, обнажая пачку сигарет, немного помятую и деформированную, крепко прижатую к телу поясом штанов. Пол удивленно восклицает. — Ну ты и выдумщик, Леннон. Карманы не для тебя, видно, придумали, — фыркает Пол и тянется к сигаретам. Вынимает пачку из штанов Джона, задев подушечками пальцев обнаженную кожу. Леннону кажется, что задержи Пол на нем свои пальцы более чем на одно мгновение — его, Джона, настиг бы самый настоящий сердечный приступ. Ощущение твердого картона сигаретной пачки и теплых пальцев Пола призраками остаются на его коже. Он прерывисто выдыхает. Они с Полом закуривают и какое-то время просто молчат, выкуривая каждый свою сигарету. Эдакую роскошь они себе позволяют исключительно от рассеянности Леннона, ведь он обычно изо всех сил бдит, чтобы можно было сэкономить как можно больше сигарет и, когда представлялась возможность, всегда курил с Полом одну на двоих. Но сейчас Джон не может думать ни о чем другом, кроме как о том, что ему ужасно нравится как Пол выглядит в этой слегка нелепой куртке, что он слегка пьян и очень счастлив, но взволнован, жутко взволнован одним лишь присутствием Маккартни. И что он безумно хочет снова его поцеловать. И все же, неужели тот поцелуй полтора месяца назад был просто забыт?.. Они даже не были пьяны тогда. Почему Пол никак не упоминает об этом, словно ничего и не было? Это ведь ненормально. Это стоило бы обсудить. Это стоило бы повторить. Кроме того, Джон почти уверен в том, что Пол чувствует к нему… что-то такое. Что-то такое, похожее на то, что Джон и сам испытывает. Симпатию как к девчонке. Щекотные чувства в животе, прямо как у Леннона пару лет назад, когда он задерживал взгляд на старшекласснике из своей школы. И тем более когда этот старшеклассник научил его курить на одной из тех больших перемен между третьим и четвертым уроком. И уж тем более тогда, когда однажды этот старшеклассник выдохнул дым от дешевой сигареты прямо ему в губы. И в особенности когда, замаскированные завесой дыма, их губы столкнулись друг с другом в неправильном и противоестественном поцелуе, за который их обоих могли вышвырнуть из школы, да что там, в тюрьму посадить их могли. Но четырнадцатилетний Джон полностью оказался во власти старшего парня и не желал бы сопротивляться тому, что произошло между ними даже под страхом смерти. Эти поцелуи повторялись еще несколько месяцев, какое-то время Джон действительно ходил в школу только из-за того, что на большой перемене его ждал старшеклассник по имени, кажется, Чарльз (имена для них не играли большой роли; они в принципе почти не разговаривали — другим заняты были. Джон не был уверен, знал ли Чарльз его имя). Но наступило лето, начались каникулы, и Чарльз просто испарился — Джон пытался найти его через всех своих друзей со школы. Глупо, он и сам знает — ну и что, что курили в туалете вместе, они же так и не общались друг с другом нормально… Но вдруг он все же захочет пообщаться с ним поближе, не зря же случились эти поцелуи?.. Однако Чарльз так и не нашелся — точнее, мальчик на год старше Джона сообщил ему, что тот уехал учиться в Бирмингем. Это было… больно. Джон навсегда запомнил, как шел домой, услышав эту новость. Он еле сдерживал стыдливые слезы, судорожно всхлипывал, а из носа позорно текло. И на месте сердца как будто была дырка. Кровоточащая дыра, которой еще зарастать и зарастать. Не один год, даже не два. Четырнадцатилетний Джон был уверен, что никогда эту боль не забудет. Так, конечно, не произошло, но шрам остался довольно заметный. После Чарльза мальчиков у него не было. Никаких. Нет, он, конечно, осознавал, что слишком долго пялится на некоторых из своих одноклассников, но дальше этого не заходило. Временами он вообще забывал о такой части своей личности, но по ночам его глупое, больное воображение услужливо напоминало о том, что мальчишки могут захватывать его фантазию точно так же, как и девчонки. И ему было ужасно стыдно трогать себя и представлять, как рядом с ним находится не только Бриджит Бардо, но и чертов Элвис Пресли. Леннон вынырнул из своих размышлений, чтобы взглянуть на Маккартни. Черт, ведь он даже похож на Чарльза. Джон только сейчас осознал это. Они точно так же курят вместе. Макка тоже брюнет. Даже мимика у них чем-то схожа, если углубиться в воспоминания. Вот же блин. У Леннона внутри отголоском отозвалась та удушающая боль, которую он давным-давно чувствовал из-за Чарльза. Неужели Пол поступит с ним так же?.. Оставит такую же дыру на месте сердца? Пол перевел взгляд с закатного солнца на него и снова улыбнулся такой же солнечной, закатно-солнечной улыбкой. Внезапное убеждение возникло в голове. Ох, нет. Такой мальчик никогда не причинит тебе боли, Леннон, тупица, нет… Быть может, это все виски и никотин. Быть может. Они сидели на холодном бетоне, нога к ноге, чувствуя тепло друг друга и заходящего солнца, на которое были обращены их глаза. Оно окрашивало их с Полом маленький, пропитанный сигаретным дымом мир в красновато-рыжий. — Знаешь, Пол, что было бы уморительно? — внезапно заговорил Джон, отрывая взгляд от последнего, яркого солнечного луча уходящего лета. — Что же? — ответил Пол, оборачиваясь на Джона и заставляя его едва-едва не утонуть в своих болотных глазах. Маккартни невзначай подвинулся, так что его мизинец на правой руке случайно соприкоснулся с мизинцем Леннона. Пол кинул взгляд на свою руку и, безо всяких сомнений, положил ее поверх руки Джона. Тот судорожно втянул в себя воздух. Да, для их дружбы это было позволительно, вспомнить хоть то, как они в июле, напившись пива, болтали вечером в парке, не расцепляя руки где-то с полчаса. Но теперь это ощущалось совершенно по-другому. Для Джона, по крайней мере, точно. — Если бы я сказал, что ты мне нравишься. Вот смеху-то было бы, — последнее предложение Джон почти прошептал, понимая, что мелет абсолютную чепуху. Но пути назад уже не было. Пальцы Пола лежали на тыльной стороне его ладони самым тяжелым грузом на планете, но Джон не хотел бы, чтобы тот когда-либо убирал их. — Нравлюсь… типа, нравлюсь? — сделал ударение на последнем слове Пол, внимательно упершись взглядом в Джона. Ни доли шутки в его взгляде. Внутри Джона пробежал холодок. Его неожиданно снова настиг страх того, что Пол откажет ему. Пошлет его. Превратит все то доверие, которым Леннон к нему проникся, в бессмыслицу, о которой он будет жалеть годами, когда Маккартни растреплет всему городу о том, что Джон ебаный Леннон ведет себя как последний педик… — Да, — просипел Леннон из последних сил. Кажется, его колотящееся сердце было слышно на всех британских островах. Тихий смешок сорвался с губ Пола вместе с облачком дыма. Он заглушил тревогу в сердце Джона, как пуховое одеяло заглушает громкий крик, если зарыться в него лицом. Этот смешок был без преувеличений очаровательным. Если бы Леннон решил нарисовать его, он бы использовал все свои желтые, оранжевые и — совсем чуточку — алые оттенки красок. Этот смешок был цвета неба, каким оно было пару минут назад — сейчас оно уже окрасилось в туманный, сумеречный серо-голубой. — Так что бы… что бы ты ответил, если бы я сказал так? — сказал Джон, вновь натягивая на лицо одну из самых своих глупых ухмылок. Пол заставлял Джона чувствовать что-то рыжевато-розовое. Такое же по цвету, как поджаренная на костре зефирка. И по вкусу приблизительно то же. Сладко-дымное, вредное, но желанное, слишком быстро заканчивающееся. — Я бы сказал, Джон… Прошло несколько долгих мгновений. Пытался ли Пол придумать, как помягче отказать Джону?.. Очередная мысль, только мысль о таком сценарии прошлась когтями по душе Леннона и превратила его рот в пустыню Сахара. — Я сказал бы, что и ты мне нравишься тоже. Сердце Леннона остановилось на полу-ударе и сделало парочку сальто-мортале. Пол слегка сжал свои пальцы на руке Джона. Он все еще выглядел донельзя серьезным. Леннон ожидал, что с секунды на секунду Пол сорвет с себя эту маску и расхохочется прямо ему в лицо. Но он не делал этого, а только продолжал смотреть на Джона. — Мне кажется, Джон, пора тушить сигареты, там табака уже не осталось, — заметил Пол, нарушая тишину. — Да, да… — машинально согласился Джон, вдавливая окурок в бетонную плиту под собой и бросая бычок вниз. Пол последовал его примеру. Они молчали еще секунд пять. — Пол. — Да? — Ты не шутил? — полушепотом спросил Джон. — Нет, — отрицательно помотал головой Пол, не раздумывая ни секунды. — Ты? — И я нет. Они вновь посмотрели друг на друга. — Неужели ты еще тогда не понял, летом? Я думал, раз ты поцеловал меня, то… хотя, нет, я сомневался и боялся, что это очередная твоя жестокая шутка надо мной, — тихо сказал Маккартни. Они все еще держались за руки. Пальцы Джона неловко переплелись с пальцами Пола. Тот позволил. — Сдурел? — лаконично поинтересовался Джон в своем стиле. Повисло секундное молчание. Его тут же прервал их одновременный смех, опять же, без особой причины. Джон лбом прислонился к плечу Пола, хохоча. Напряжение внутри него куда-то потихоньку улетучивалось. — И чего мы теперь делать будем? — на полном серьезе поинтересовался Пол. — Лично я умираю от желания целоваться с тобой, — заявил Леннон. Оказывается, признаваться в таких сложных вещах легко и просто, если вовремя войти в образ шута. — Если вы этого желаете, конечно, мистер Маккартни, сэр. — Джон, — строго посмотрел на него Пол. — я все лето мечтал о том, чтобы ты зажал меня где-нибудь, — отчеканил он, в конце переставая сдерживать улыбку. — Так что… Леннон, фас. Джона действительно можно было сравнить с нетерпеливой собакой, которая может повалить своего хозяина и облизать ему все лицо, дай только волю. Он крепко схватил Пола за лицо и просто впечатался в его губы своими. Какое-то время он двигался хаотично, словно боясь, что Маккартни вот-вот уйдет. Но почувствовав аккуратные касания языка чужого языка на своем, он будто опомнился — ослабил хватку на лице напротив, стараясь быть… эм, нежнее? Наверное, так. В общем, вспомнил все те трюки, которыми он пользовался на свиданиях с цыпочками. Погладил Пола по щеке, слегка скользнул на шею, одну руку спустил до того места, где у девушек обычно заметно начиналась талия. Но тут-то он и проебался — Пол Маккартни цыпочкой вот вообще не был. Если девушки от таких его действий растекались, словно мороженое под палящим солнцем, становились мягче, податливее, то на Пола это абсолютно не так работало. Пол оставался парнем. Твердым на ощупь, сильным, не сильнее Джона, но и не в коем случае не слабее его, по-своему напористым, пропахшим сигаретами, виски, бриолином, кожей и каким-то мужским парфюмом. Джон целовал парня. Очень красивого, очень разгоряченного, очень привлекательного, но парня. Тут же вспомнились моменты двухлетней давности, когда его худощавое тело вжимали в деревянную стенку школьного туалета, держа за подбородок и довольно грубо целуя. Если честно, то, что он испытывал сейчас было в тысячу раз лучше того, что было тогда. По крайней мере, сейчас он имел намного больше контроля над ситуацией. Пол оторвался от его губ, широко открывая рот и глубоко вдыхая. Упс, видимо, они слишком увлеклись и забыли о дыхании. Леннон снова негромко засмеялся, откашлявшись. — Не хочешь прекратить? Тебе точно не противно? — хрипло поинтересовался Джон, большим пальцем стирая слюну с подбородка Пола. — Издеваешься? — приподняв брови, выдыхает Маккарти. — Еще, Джон. Я хочу еще. Почувствовав пальцы, клешнями вцепившиеся в его ребра, Джон замычал что-то нечленораздельное прямо в рот Полу. Сумерки сгущались над Ливерпулем, а под мостом и вовсе стало совершенно темно. — Я все еще не представляю, что нам с этим делать, — напомнил Пол Джону на пути домой. Он слегка дрожал от вечернего холода. — Здесь намного холоднее вечерами, нежели в Йорке, уф. — Сейчас дойдешь до дома и согреешься, Поли, — Джон обожал реакцию Маккартни на это прозвище. Только услышав его, он начинал изо всех сил сдерживать смущенную улыбку, отчего выглядел еще смешнее и даже милее. — А делать… Не знаю, честно, — Леннон задумчиво выдохнул в сине-фиолетовое звездное небо. — Тебе все еще нравятся девушки? — поинтересовался Пол, поправляя воротник кожанки так, чтобы не было видно темного следа чуть выше ключицы. Чертов Леннон со своим дурацким желанием чуть ли не сожрать того, кто ему нравится. «Если так будет продолжаться, на мне живого места не останется» — рассуждает про себя Маккартни. — Это ты то есть меня пидором щас обозвал?! — возмущенно взвился Леннон. — Леннон, ты меня сегодня два раза схватил за задницу, — одним взглядом пригвоздил его к земле Пол. — Я не удивлюсь, если у тебя еще и встал на меня. «Вот и не удивляйся» — молниеносно пронеслось в голове у Леннона, но вслух он сказал только: — Ой, да хуй с тобой. Нравятся мне девчонки, конечно. — И мне тоже. Чего делать будем? — Ты видишь какую-то проблему? — изогнул бровь Джон. — Эм, ну… я не знаю, можно ли одновременно быть и педиком, и натуралом. То есть… я хочу целоваться с тобой и просто, ну, знаешь, быть… вместе, да? — увидев, как Джон кивнул, Пол продолжил с бόльшим энтузиазмом. — Но при этом и с девчонками хочу гулять. И встречаться с ними. Понимаешь меня? — Конечно, Поли. Я чувствую абсолютно аналогичную херотень. Так что мне кажется, мы с тобой можем как-то совмещать это все, раз уж мы в такую ерунду вляпались, — пожал плечом Леннон. — Отлично, — с явным облегчением выдохнул Пол. — Отлично, — многозначительно улыбнулся Джон. То, во что они «вляпались», похоже, собиралось стать кое-чем более масштабным, чем просто «ерунда». Но они еще не подозревали об этом, шагая домой, переваривая внутри себя те касания и эмоции, полученные сегодня, стараясь привыкнуть к тому, что теперь Леннон и Маккартни наслаждаются не только бухлом, девушками, сигаретами и рок-н-роллом, но и, внезапно, друг другом. Им обоим в глубине души немного боязно от своих новых, необычных и порицаемых чувств, но они совсем не трусят, ведь сталкиваются с этим вдвоем, помогая друг другу понять себя. Влюбляться не так страшно, если точно знаешь, что другой человек влюбляется в тебя в ответ.