Marlboro Nights

Сентябрь прошел довольно быстро и как-то сумбурно, хотя у Джона всегда было так с сентябрем. Начиналась учеба, в первый месяц которой нужно было что-то делать хотя бы из банального приличия. Тем более, в этом году Джон еще и начинал учиться в Ливерпульском Колледже искусств, так что нужно было себя как-то мало-мальски зарекомендовать, что ли. А еще в сентябре становилось прохладнее, чаще шли суровые британские дожди. Не было времени, не было настроения, желание радоваться жизни тоже улетучивалось вместе с последним летним месяцем. Однако в этом году сентябрь немного начал нравиться Джону. В основном, благодаря Полу. Полу, с которым можно было встретиться перед занятиями, зайти в какую-нибудь богом забытую подворотню подальше от людских глаз, выкурить одну на двоих сигарету (реже — каждый по одной), натискаться и нацеловаться перед учебным днем. Чтобы Леннон, зевая на довольно нудном цветоведении, мог думать только о том, как классно у Макки закатились глаза, когда он притянул его к себе за школьный галстук и проворно скользнул пальцами под рубашку. Чтобы Маккартни на скучной биологии не мог думать ни о чем другом, кроме того, насколько теплой была рука Джона и насколько стремительно по его животу прошлась волна мурашек. И о том, как бы побыстрее выйти из класса и добежать до туалета, чтобы в одиночестве решить кое-какую проблему, вызванную касаниями чертова Леннона. Октябрь нравился Джону немного больше, чем сентябрь. Прежде всего, в октябре появлялся шанс на это прекрасное «бабье лето», которое очень подло обходило Ливерпуль стороной в сентябре, но могло во всей красе расцвести в октябре, особенно, в районе дня рождения Леннона, девятого числа. День рождения, кстати, был второй причиной любви Джона к октябрю. В день рождения можно было всеми командовать, в день рождения Мими готовила очень вкусную еду, приходила мама, из года в год обязательно приносила торт. Когда Джону исполнилось тринадцать, Мими разрешила приглашать друзей домой на праздник, а потом даже благосклонно уходила гулять со всеми взрослыми гостями, дабы дети вдоволь повеселились самостоятельно. Джон очень уважал такие непривычные акты милосердия от Мими, поэтому довольно скрупулезно следил за тем, чтобы его гости не разгромили весь дом во время отсутствия взрослых. В этот день рождения все было почти так же. Пришли ребята из группы, некоторые бывшие одноклассники, новоприобретенные приятели из колледжа, какая-то девчонка, с которой он пару раз сходил на свидание, друзья друзей. Пришла и Джулия вместе с девочками и даже мужа своего привела. Мими в последнее время стала довольно прохладно относиться к ней, ведь считала, что Джулия позволяет Джону слишком многое, но ради праздника решила забыть о разногласиях. После довольно пышного застолья, Джон и компания решили сами пойти гулять, а не оставаться дома, так что, оставив взрослых с сестрами Джона в доме, все пошли отмечать день рождения по-своему. А именно, просто набухались в парке. В компании были те, кому было восемнадцать, кому-то было даже больше, так что алкоголь они приобрели без проблем. Разошлись все уже ближе к ночи, при этом Джон уговорил Маккартни заночевать у него. Ну как, уговорил. Уговаривать, в принципе, даже и не надо было. Хватило буквально пьяного дыхания на ухо, рук, схвативших Пола за плечи (после медленно и незаметно переплывших в сторону шеи) и слов «Макка, на ночь останешься?», чтобы Пол мгновенно раскланялся с дамой, которая составляла ему компанию почти весь вечер и вместе с Ленноном припустил к дому последнего. Никто, кроме них двоих, никогда не узнает, что после того, как Джон запер дверь в свою комнату на задвижку, он повалил Маккартни на кровать и полез к нему в штаны, следом почувствовав руки на своей ширинке. Они на мгновение вынырнули из этого потока страсти и безумия, конечно, безумия, встретились взглядами, очень серьезно кивнули друг другу и тут же вновь продолжили обжиматься, совать друг другу языки в рот, и руки — под ремень брюк. В общем, их с Полом отношения, несмотря на всю противоречивость и запутанность, (о которых Джон предпочитал вспоминать минимум один раз в неделю, максимум — три), цвели пышным цветом. Те чувства, что Леннон испытывал к Полу с лета, расправились и будто стали сильнее. На самом деле, его симпатия в некотором смысле начала перерастать в зависимость, одержимость. В хорошем смысле, но все же. Он изрисовал им абсолютно все поля в тетрадках и абсолютно все корочки альбомов. Если раньше заскучавший Леннон вечно принимался выводить на бумаге смешные рожи и карикатурных животных, то теперь это был Маккартни, Маккартни, Маккартни. Маккартни в собственном стиле Джона, Маккартни чуть реалистичнее, Маккартни в профиль, Маккартни как из диснеевского мультика… Сотни, тысячи лиц и поз. Джон удивляется, как ему не надоело, и как эти рисунки еще никто, абсолютно никто не заметил. Точнее, никто не осудил его за них. Хотя, может, его чувства и не настолько очевидны для всех, насколько ему кажется. Пол снится ему чуть ли не каждую ночь. Иногда сны дурацкие, где они с Полом почему-то грабят банк в домашних тапочках и масках котов, а потом и вовсе зачем-то уезжают в горы; иногда сны очень приятные, где они вместе гуляют по невообразимо красивым, неизведанным, но очень уютным местам, и такие сны наполнены атмосферой счастья, любви и переходящей все границы нежности. Но Джону временами снятся также и тяжелые, страшные сны. В них Пола избивают, а Джон ничего не может поделать, в них они с ним ссорятся, в них Пол вечно умирает при самых разных обстоятельствах, в них Джон неизменно остается один. Он часто рассказывает Маккартни о своих снах, особенно, о тревожных, но Пол совсем не смеется над его слабостью, а наоборот, уверяет его в том, что все в порядке, умирать он, Пол, не собирается, в обиду ни себя, ни его не даст, в одиночестве ни в коем случае не оставит. Джон раз за разом спокойно выдыхает, украдкой целует Пола в щеку, довольно близко к губам, и тихо не верит своему счастью. Джон немножечко сходит с ума, но ему это нравится. Каждый миловидный брюнет напоминает ему о Маккартни (с Ленноновским-то зрением удивительно, как он еще не спутал Пола с каким-нибудь другим парнем), а одно лишь имя «Пол», встреченное в книжке или просто услышанное мимолетом, возбуждает целый рой бабочек в животе у Джона. И так уже почти два месяца. Сегодня на улице очень солнечно и отчаянно, даже несколько неприлично по-летнему тепло. Видимо, отголоски уходящего лета решили проявить себя во всей красе в последние числа октября. Практически безоблачное небо отливает совершенно июльской голубизной, и неприятно на такое небо смотреть, осознавая, что буквально через пару дней придет противный ноябрь с голыми ветвями деревьев, гниющими листьями под ногами, дождем со снегом, пронизывающими до самых костей ветрами. Ноябрь Джон ненавидел больше всего. Но сегодня все же не хочется предаваться этой отвратной осенней хандре, особенно, когда становится жарко в кожаной куртке и приходится снять ее, а после идти, задирая голову навстречу лучам ласкового солнца и чувствуя легкий ветерок, что продувает даже сквозь свитер, который с утра заставила надеть Мими. «Его не жалко» — вздохнула она, поправляя на закатившем глаза племяннике желтоватый воротник старого свитера дяди Джорджа. Ее можно понять — после двух месяцев в Художественном колледже, пришлось пустить на тряпки аж пять футболок Джона; все заляпал въедливой краской. «Не жалко — значит, не жалко» — решил Леннон и немедленно (слегка!) облился кофе в кафетерии при колледже во время перерыва (а вот не надо было этому забавному парню, Стю, кажется, его смешить!), а после и вовсе (случайно, опять же!) мазнул рукавом по чьей-то палитре. Это, очевидно, являлось знаком свыше о том, что ему непременно стоило прогулять тягомотную лекцию по истории мировой культуры и встретить Пола со школы, конечно же. У него каждый день было всего по шесть уроков, поэтому он, мелочь пузатая, на два часа раньше Леннона заканчивал. Так что Джон без зазрения совести покинул стены колледжа в гордом одиночестве и направился в сторону школы Маккартни, отсвечивая заметным серо-буро-малиновым пятном на светлой кромке левого рукава свитера. Мими убьет, пусть даже свитер и «не жалко», но убьет. Однако что сейчас думать об этом, когда все мысли потихоньку заполняются сладостным предчувствием встречи с Маккой, а губы заранее ощущают на себе фантомные поцелуи, которыми этот непозволительно сладкий мальчик затащил его в свой непозволительно сладкий омут. Омут, из которого и выбираться-то не хочется. На тротуаре лежит куча опавших листьев, и Джон, безо всяких сомнений, пинает ее ногой. При виде разлетающейся листвы, Леннон внезапно вспоминает о том, как Пол вчера по телефону жаловался, что ему нужно собрать гербарий для дурацкого природоведения, а листьев почти и не осталось уже, мол, учитель совсем в маразм ударился. Джон ухмыляется своим мыслям и тут же начинает копаться в этой куче листьев, выбирая самые чистые и свежие из них. Пол точно оценит его помощь. Джон очень надеется. Ему безумно хочется показать Полу, на что он способен. Показать, что он может не только беззлобно бросаться колкостями, играть на гитаре, целовать его и курить. Ему хочется побыть полезным. До школы Маккартни идти еще минут десять, можно сделать небольшой крюк и пройти через аллею, там-то уж точно есть немного листьев. Джон напоследок пинает оставшиеся на земле листья и, улыбаясь в предвкушении, решительным шагом направляется в сторону аллеи.

***

Спустя примерно четверть часа Джон подходит к школе наперевес с букетом из разнокалиберных листьев и победоносной улыбкой на губах. Внутри навязчиво копошится желание закурить, но Леннону хочется дождаться Пола. Вот, уже совсем немного осталось, надо всего лишь завернуть за угол, и… Ему навстречу выруливает группа из человек пяти мальчиков в школьных галстуках и свитерах. Глаза тут же цепляются за знакомое лицо. — Джон! — обрадованно и удивленно выдыхает Пол, перебивая своего друга на полуслове. Друг скользит по Маккартни косым взглядом и переводит глаза на Джона. Тот оскаливается. Эти сопляки смотрят на него с явным опасением — конечно, ведь сейчас Джон выглядит довольно угрожающе, явно кося под агрессивных «тедди»: волосы зачесаны в кок, наконец-то отросшие бакенбарды, зауженные штаны, перекинутая через согнутую руку кожаная куртка. Того и гляди начнет угрожать перочинным ножиком всем и каждому. Свитер немножко портит сей образ, но на самом деле, совсем капельку. — Господа, я вынужден лишить вас компании мистера Маккартни, нам нужно кое-какую проблему решить, — Джон долгим взглядом смотрит на Пола, подмечая, как стремительно краснеют его щеки. — Какую? — щурясь и воинственно распрямляясь, спрашивает один из приятелей Пола, курносый коротышка с начесом, которому мог бы позавидовать самый ярый тедди. Самый ярый тедди, но не Джон, о, нет. — А кое-какую, — многозначительно отрезал Джон, тут же заставив парня съежится под своим взглядом. — тебе следует поскорее вернуть мне должок, Маккартни, — невозмутимо продолжает сочинять он, насмешливо наблюдая за тем, как вытягиваются лица у знакомых Пола. Пол еле сдерживает улыбку, прощаясь со спешно решившими слиться товарищами. Как только последний из них отходит на довольно приличное расстояние, Джон хватает Пола за предплечье и тащит в тот самый ближайший богом забытый закоулок, в котором они обычно целовались перед занятиями. Ливерпуль хорош тем, что так и кишит подобными, совершенно, кстати, бесполезными подворотнями, которые почти полностью отрезаны от обычного мира, в которых можно скрыться ото всех, слиться с кирпичной стеной, оставить все свои секреты пылиться где-то за вечно пустыми мусорными баками. Джон незаметно кладет букет листьев на асфальт, прижимает податливого Маккартни к холодной кирпичной стене и секунду смотрит ему в глаза: — Ну и что за должок мне надо тебе вернуть? — улыбаясь и запрокидывая голову назад, спрашивает Пол. Джон загипнотизированно смотрит на приоткрытые розовые губы и блестящий язык. Переводит взгляд обратно, в глубину темно-зеленых прикрытых глаз. В них плавают изумрудные и золотые искры. Джон мысленно клянется добиться цвета глаз Пола Маккартни на своей палитре и нарисовать самую успешную картину в своей жизни. — А такой: нельзя настолько охуенно красивым быть, ты срочно должен меня поцеловать, — шепчет Джон, стараясь не обращать внимания на то, какими сопливыми вышли эти слова. Расслабленный румяный Пол со сбившимся школьным галстуком, разгоряченный и непривычно мягкий на ощупь (наверное, из-за теплого свитера, который он надел впервые за эту осень), видимо, делает свое дело. Джону безумно хочется искусать Макке всю шею, заставить его давиться воздухом, стонать, кончить. Была бы воля Джона, он бы стер Пола в порошок и вынюхал, как самый престижный наркотик, от которого, он уверен, к нему бы пришел ярчайший трип. Пол хихикает и привычно сокращает расстояние между ними, целуя Джона в нижнюю губу. Леннон сильнее прижимается к Маккартни, так же привычно захватывая в плен его верхнюю губу. — Вот че ты, блин, наделал, — говорит Пол, как только они, насытившись друг другом, отрываются друг от друга. — Я думал, сейчас познакомлю моих друзей со школы с тобой, а ты давай затирать про какой-то должок… — Маккартни выразительно приподнимает брови и тыкает Джону под ребра. Тот фыркает. — Я хотел скорее от них отделаться. — Джо-он! — возмущенно восклицает Пол. — По-ол! — передразнивает Леннон. — А чего такого? Все эти формальности такие нудные и долгие… Приятно познакомиться, я Джон Леннон, я трахаю вашего одноклассника, позвольте узнать род ваших занятий, — кривляется Джон. — И ничего не трахаешь! — Ой, да ну тебя, неужели мы сейчас будем обсуждать, является ли трахом дрочка и отс… — Да тихо ты! Орешь как резаный, щас отпиздят нас по первое число, что тогда?.. — Маккартни, снова краснея, старается угомонить Джона, одновременно пытаясь решить, что он сейчас ощущает — смущение или возмущение. Джон хмыкает, но не продолжает свои философствования на тему того, что является трахом, а что нет. — Ох, Джон… — наконец, смущенно-возмущенно выдыхает Пол. — вообще-то, среди этих парней был Джордж, мой хороший друг, он правда очень классный, и… — Мне стоит начинать ревновать? — наигранно-злобно прорычал Джон, подражая какому-то ковбою из американского фильма, который недавно показывали в кино. — Дурак совсем? — кривит губы Маккартни. — Нет же, слушай, он очень классно играет на гитаре… — Боже, не говори только, что лучше тебя, — закатил глаза Джон, протягивая руку якобы чтобы поправить школьный галстук Пола, но на деле лишь для того чтобы провести рукой по шее и чуть выше, по подбородку и щеке, задевая губы. И ему действительно в некоторой степени не верится, что кто-то в Ливерпуле может играть на гитаре лучше, чем это делает Пол. — Лучше… М-м, Джо-он, — содрогается от ласки Маккартни. Джон снова целует его, глубоко, развязно, так, как может только влюбленный подросток. — Не знаю, что уж там насчет гитары, но целуешься ты, я уверен, лучше него. Лучше всех, Поли, держи это в голове, — шепчет ему в губы Леннон, вжимаясь в него бедрами. Тот захлебывается воздухом. — В общем… — Пол явно пытается собрать свои мысли во что-то более-менее структурированное, но руки Джона на его теплых, шерстяных от свитера боках не дают ему этого сделать. — В общем надо его в Куорримен звать… Его уж точно… — Макка, я не верю людям, у которых начес больше головы, — Пол прыснул в ответ на эти слова. — к тому же, он еще от горшка не отучился, какое в группу. Сколько ему там, двенадцать? Тринадцать? — изогнул бровь Джон. — Четырнадцать, — поправил его Пол. — Один хрен, мелкий еще, — решает Джон. — подрастет — тогда увидим. — Ты про меня то же самое сначала сказал… — обиженно пробубнил Пол, отворачиваясь от Джона. — Ну эй, эй, — Леннон начал тормошить его. — Не обижайся, я не против с ним познакомиться, он может даже показать как играет, возможно, мое мнение переменится, — он аккуратно повернул лицо Пола к себе. — Но Макка, группа — это не детский сад. И мы не в игрушки там играем. Мы серьезно занимаемся тем, чтобы поднятся на вершину. И кого попало мы не берем. Понимаешь меня? — Понимаю, — вздохнул Маккартни, решив не начинать снова рассуждения о том, что он сомневается, поднимутся ли вообще они на эту «вершину», и уж тем более он не хотел говорить Джону о том, что уже решил поступать в университет на преподавателя литературы, и что в школе его классный руководитель уже успел написать ему хорошую рекомендацию на имя директора, так что после курса обучения в университете его явно будут ждать с распростертыми объятиями. И не сказать, чтобы он не был доволен этими перспективами… Да, немножко скучно, слишком обычно, но у кого во взрослой, настоящей взрослой жизни бывает иначе?.. Джон отвлекает его от этих мыслей, снова целуя. Он-то искренне верит в то, что у них все выйдет. Он, словно те серферы из Калифорнии, которых они с Полом недавно видели по телеку, оседлал волну безбашенности и лютой самоуверенности, как будто вся его жизнь состояла из одного большого импульса. Он напивался, курил, целовался с девчонками и с Полом, придумывал свои аккорды для гитары (от чего Маккартни усиленно его отучал), пропускал занятия, рисовал обнаженку и подкидывал девчонкам, соревновался с другом из колледжа, кто громче скажет на всю аудиторию слово «пизда» во время зачета по графике… жил в свое удовольствие, в общем. И был на сто процентов уверен в том, что станет звездой «просто потому что». И, если говорить уж совсем честно — иногда одна лишь эта мысль заставляла Джона держаться на плаву. — Ты что, сбежал с лекции? — невпопад спрашивает Пол, чуть хмуря брови. — Ну… Лекция — не эрекция, друг мой, ее пропустить не жалко, — возвышенно скандирует Джон, показательно опуская руку чуть ниже ремня Маккартни и ощутимо надавливая. — Мою ты ни одну еще не пропустил, — еле слышно подъебывает его Пол, расплываясь в чуть ли не демонической улыбке. — Ага! Похоже, кое-кто очень хочет быть выебанным в подворотне прямо около своей шко… — Леннон сильнее прижал Пола к стене, явно издеваясь. — Джон! Заткнись, сволочь! — шипит Маккартни, чувствуя болезненное возбуждение. — Давай покурим, может, от сигарет ты свой член в штанах держать научишься, — беззлобно фыркает он, скрывая тот факт, что на самом деле, он хочет покурить чтобы отвлечь свой член от Леннона. — Подожди, у меня кое-что есть для тебя! — восклицает Джон, жестом фокусника поднимая с земли почти забытый букет листьев. Протягивает его Полу. Тот берет и сначала непонимающе смотрит на этот разношерстный веник, а после расплывается в умиленной улыбке. — Ты вчера мне сказал, что нужны листья, вот я и… — Джон, замечая выражение лица Маккартни, тоже немного теряет голову, стараясь изо всех сил это скрыть, но даже при этом все равно не может не отвести глаза, смущенно кривя уголки губ, не позволяя им расползтись в глупый, до невозможности несерьезный, сопливый оскал. — Ох, Джон, это… это так мило с твоей стороны, спасибо тебе, — Макка утыкается лбом ему в плечо в знак благодарности, слегка сжимая правую руку на его спине. Джона будто захлестывает волной чего-то щекотного и он чувствует, как его щеки вспыхивают. Главное, чтобы Пол не увидел. Почему-то жутко стыдно. — Можно, я тебя опять поцелую? — тихо спрашивает Пол куда-то Джону в шею. Отчего-то в их отношениях Джон всегда целовал как гром среди ясного неба, без предупреждений и прелюдий, чуть ли не посреди людного места, а Пол вечно просил разрешения. Хотя, по сути, спрашивать ни одного из них не надо было — оба в любую секунду были готовы засунуть друг в друга языки. Только боялись в этом признаться друг другу. Или самим себе. — Конечно, что за вопросы, — привычно отвечает Леннон хрипло, наклоняя голову и в ту же секунду ощущая теплые влажные поцелуи на своих губах. Он чувствует себя так, будто бы его расстреляла целая толпа купидонов. — А курить будем? — шепчет Пол ему в губы. — Еще спрашиваешь, — усмехается Джон. Пол убирает листья в портфель, пряча их между страницами пухлого учебника по алгебре. Джон достает из кармана сигареты и зажигалку, выуживает две штуки. Одну тут же бесцеремонно сует Маккартни в рот, вторую себе, зажигает свою и прикуривает Полу, поворачивая его голову за подбородок к себе. И это ощущается даже несколько интимнее, чем их поцелуи в губы. — Опять ты роскошничаешь? — улыбается Пол, выдыхая дым. — Две штуки, — поясняет он, поймав непонимающий взгляд Джона. — Скажи честно, Леннон, это потому что я — твой бойфренд, да? — придурошно захлопал глазами Маккартни, наигранно прижимая руки к груди. Он и сам не очень понимал, шутит он, или всерьез. Эту манеру он совершенно точно перенял перенял у Джона. «Бойфренд» — слишком гейское слово для них, думает Леннон почти на автомате. И абсолютно не хочет осознавать, что они с Полом тоже геи. В какой-то степени. Нет, не хочет и никогда не осознает. Они нормальные, обычные. Просто любят друг друга. Но не как педики! Наверное. — Не зазнавайся, бойфренд Пол, — выдыхает Джон саркастично и дымно. Ты, конечно, снишься мне каждую ночь, но не зазнавайся. Пол закатывает глаза и специально пускает дым струей прямо Джону в лицо. Джон слегка морщится, конечно, демонстративно, не отводя взгляда от Маккартни. Тот приваливается к стене и блаженно затягивается, медленно выпуская дым из приоткрытого рта и изящно зажимая сигарету между средним и указательным пальцем. Леннон знает, что Пола, по его собственным словам «въебывает» от сигарет сильнее, чем его самого, так что Макке всегда нужно несколько секунд опоры обо что-то, чтобы перенести это короткое никотиновое головокружение. Джон неосознанно-внимательно наблюдает за малейшими изменениями в лице Пола. Где-то в районе сердца и, наверное, души, сладко покалывает. Мысли превращаются в один большой эмоциональный ураган. Красивые губы, с которых срывается серое кружево дыма, выступающий кадык на изогнутой шее, тонкие музыкальные пальцы, держащие сигарету. И — совершенно неожиданно — взгляд болотных глаз прямо на глазах Джона. Сердце бьется шибче прежнего. Господи, как перестать восхищаться, заново влюбляться?! почему, Поли, ты такой охуенный? я же задыхаюсь от каждого твоего прикосновения, боже, Макка, даже от улыбки, смеха, да даже от взгляда, ты можешь такое себе представить?.. как можно было так глубоко и глупо вляпаться? как можно было так сильно утонуть в человеке? твоя манера держать сигарету сводит меня с ума, твой голос — безумно красивый — сводит меня с ума, твои руки, такие… нет слов, но тоже сводят меня с ума, я не хочу чтобы это все заканчивалось, я не хочу тебя отпускать, я, я, я… — Ты чего завис, Джон? — Нет, ничего. Когда-нибудь он точно скажет это Полу. Не сегодня, не завтра, а тогда, когда они оба будут готовы услышать слова, от которых уже не отвертишься. Но сегодня можно просто курить и увиливать от всех тем, что серьезнее поцелуев в губы и дат ближайших концертов. Джон позволяет себе быть просто счастливым рядом с Полом. Этот солнечный мальчик заслоняет собой и своим сиянием все негативные мысли, которые зачастую толпятся у Леннона в голове, так он заставляет Джона чувствовать себя легким, словно перышко. Будто как только их взгляды пересекаются, что-то внутри взрывается, но не уничтожающе, не болезненно, а сладко и волнительно, совсем слегка. Пол — необыкновенный, исключительный и невероятный. Если бы Джон не строил из себя циника, то даже назвал бы Пола волшебным. С ним можно было просто наслаждаться любыми неприятностями, в которые они попадали. Орущая Мими, незачет по живописи, обиженная девчонка, которой что-то там не понравилось в поведении Джона — тут же меркли и становились незначительными и вовсе не такими уж и страшными когда Пол улыбался, легонько стискивал руку и уверял Леннона в том, что все будет хорошо, и это просто пустяки. И — Джон надеялся, что это так — хмурый отец Пола, его капризный брат, тоска по умершей матери хотя бы на время тоже забывались, когда Леннон окидывал его насмешливо-веселым (на деле, влюбленным) взглядом и пробегался ладонью, словно пауком, по его лицу, будто стирая с него горестное выражение. — Кстати, Поли, — вспоминает Джон, бросая бычок от сигареты себе под ноги и вдавливая его в землю носком ботинка. — Сегодня репетиция будет у Шоттона дома. Ты же сможешь прийти? — Ох, Джон, — вздыхает Пол, тоже затушив докуренную сигарету. — Прости пожалуйста, не смогу. У Майка завтра контрольная по математике, а этот придурок не понимает, как складывать и вычитать дроби, отец сказал подтянуть его, — Маккартни поджимает губы и разочарованно, даже несколько виновато опускает взгляд. — Эх, ну вот, — тоже вздыхает Джон. — Тогда позвоню Шоттону, скажу чтобы все отменил. — Эй, да не надо только из-за меня все отменять, сходи, поиграй с ними, я-то вам на что? На что он Джону?.. Боже, ну что за идиот! — Пол, — Джон нащупал его руку и сжал, очень серьезно глядя ему в лицо. — Ты знаешь, что без тебя — не то. Мне без тебя невозможно играть. Никто из этих лопухов не понимает, чего я от них хочу, они иногда просто-напросто в ритм жутко не попадают. Короче, ты — то, ради чего я и устраиваю эти репетиции. И все, — Джон ощутил всплеск странного волнения где-то чуть повыше груди. Черт. Он чуть не сказал ему «Я люблю тебя». Черт. Или уже сказал. Просто другими словами. Он запустил руку в волосы и отвернулся от Маккартни. В реальность из этого потока тревожных и довольно нелепых мыслей его возвратили теплые прикосновения на своих пальцах. — Ох, Джонни… — прошептал Пол, притягивая его к себе. Провел губами по его челюсти, коротко поцеловал в губы, постепенно углубляя поцелуй. И это действие было самым выразительным, самым красноречивым, самым близким к тем злосчастным трем словам, которые они оба не решались и даже побаивались друг другу сказать. Единственное в своем роде.

***

— Джон! Тебя к телефону Пол зовет! Леннон, как ошпаренный, выскочил из комнаты и чуть ли не выхватил из рук недовольной Мими, уже готовившейся ко сну, трубку и поднял телефон, унося к себе в комнату, благо, длины провода всегда хватало, чтобы дотащить телефон до кровати. — Привет, Пол! — радостно выпалил Джон, запрыгивая на кровать. Тут же внутренне обругал себя за излишнюю искренность и продолжил уже более хулигански-безразличным голосом. — Ну че, как вечер прошел? — Майк запомнил, что такое наименьший общий знаменатель только через три часа, — мученически простонал Маккартни. — Это еще что, у меня ушло в свое время часов пять! Мими чуть из ума не выжила, пока пыталась вдолбить мне это в голову, — заржал Джон. — Но ведь запомнил-таки, значит отдыхать можешь, — глупо улыбнулся против воли Леннон, в глубине души радуясь за то, что Пол может наконец отдохнуть. — А ты чем был занят? — Ну, рисовал домашку, черкнул пару строк в песню, ну, в ту, которую мы начали с тобой вчера… — задумался Джон. — Подрочил на Бриджит Бардо! — сообщил голосом победителя. — Тебе мало меня, Леннон? — хмыкнул Пол на том конце провода. — Мне сиськи пришить себе чтобы ты на нее не передергивал? — Ревнуешь? — протянул Леннон, уже не сдерживая улыбки. — На хуй иди, дрочила, — любезно произнес Пол, в его голосе тоже читалась улыбка. — На твой? — Фу, ну, ты, Леннон, изврат! — Говорит мне парень, который только что решил пришивать себе сиськи! Они оба засмеялись друг другу в трубку. — Слушай, Поли, а завтра на репетицию сможешь прийти? — откашлявшись, спросил Джон, наматывая провод на палец. — Постараюсь, Джон, — вздохнул Пол. — если отец опять не заставит помогать Майку или прибираться, или еще что-нибудь… — Эй. Ты чего так грустно звучишь? — Джон начал ковырять желтый скотч на проводе. — Ну… Я, понимаешь, расстроился, что так мало времени с тобой провел, из-за учебы и так очень мало получается с тобой видеться, а я так… так хочу, Джон, — последние слова он пробормотал почти шепотом. Сердце Джона нежно и тревожно замерло. — Я тоже хочу видеться с тобой чаще, Поли. Хотя, даже если я вижу тебя хотя бы минутку в день, то мне сразу становится лучше. Фу, господи, как же это сопливо прозвучало, ты этого не слышал, фу, все, — протараторив это, скривился и вспыхнул Леннон, прикрывая заалевшую щеку рукой. — Это лучшее, что ты мне когда-либо говорил, — выпалил Пол, тоже в какой-то степени чересчур искренне для их отношений. Джон зажал себе ладонью рот, чувствуя, что в его груди скопилось с несколько сотен различных восторженных, восхищенных, влюбленных возгласов, которые переполняли его, рвались наружу, но их он изо всех сил сдерживал в себе. И будет продолжать сдерживать. Ему не пристало это все, он знал. Бездоказательно, сам не понимая откуда, но знал. — Знаешь, Джон, — подал голос Маккартни, выталкивая Леннона из этого эмоционального урагана. — Я еще не сделал ни одного урока, совсем не хочу в школу. Не могу учиться, когда думаю о тебе. Ну, знаешь, так всегда обычно бывает, но сегодня я чувствую это особенно отчетливо. Джон хмыкнул. — Что ж, а я не хочу идти спать сегодня, я же могу лежать в кровати и думать о тебе. Тоже как обычно, — беззлобно передразнил его Леннон, услышав в ответ смешок из трубки. — Если хочешь, могу завтра с тобой прогулять. У меня опять нет абсолютно никакого желания тащиться в колледж. Проведем с тобой побольше времени вместе, хочешь? — Боже, конечно хочу! — воскликнул Пол. — А хочешь… — загорелся Джон внезапной идеей. — Хочешь, прямо сейчас увидимся? — Ты серьезно? — недоверчиво произнес Маккартни. — Серьезнее некуда, — уверил Джон. Слушай, ты же знаешь тот парк около моего дома…

***

Духота комнаты почти мгновенно перетекает в обжигающую на первый взгляд уличную прохладу. За восемь лет Джон сумел как следует наловчиться вылезать из окна как кот, бесшумно и ловко, Мими никогда не просыпалась. Спрыгнув на землю, Джон отряхивается и щурится, пытаясь привыкнуть к темноте и сориентироваться в пространстве. Во время разговора с Полом ему в голову пришла прекрасная в своей внезапности мысль. Леннон вспомнил про домик на дереве, расположенный в соседнем с его домом, заросшем и диком сквере. Конечно, на улице темно, но фонари горят, да и ночь все еще довольно светлая, несмотря на октябрь. Сориентироваться можно, к тому же, Джон помнит дорогу с детства. Он пролезает к своей цели сквозь дырку в деревянном заборе — вернее, щель из отсутствующих досок, прогнивших когда-то, лет десять назад. Тут темнее, фонарей нет, но Джон отлично помнит дерево с домиком — развесистый, с сильным стволом, толстыми ветками, наверное, вековой клен. Джон вспомнил, что еще несколько лет назад на нем почти никогда не было много листвы, она росла пучками и неравномерно, а сейчас и вовсе полностью опала, за исключением крохотного зубчатого листочка на тоненькой веточке. Слава всему, этот домик все еще был там, как ни странно. Местные хулиганы не разрушили его. Из смешного — Джон и сам был местным хулиганом, хотя старался не заниматься порчей имущества, отдавая предпочтение издевательствам над сверстниками и малышней с целью самоутверждения. Когда Джон встает на довольно высокую лестницу, оканчивающуюся входом в домик, на секунду ему становится страшно — вдруг сгнила и сейчас развалится? — но на первый взгляд хиленькие перекладины не трещат под его весом, к счастью. Он смело преодолевает их, пропитываясь этой атмосферой полузабытого детства. Хочется снова быть восьмилеткой, которому можно пропускать школу из-за боли в горле, плакать по некоторым поводам и общаться со с таким количеством мальчиков, с каким пожелает без какого-либо осуждения. Совсем не хочется быть семнадцатилетним парнем, которому приходится учиться из-под палки, быть железобетонной конструкцией, не поддающейся никаким эмоциям и пытаться перегнать чертова Муссолини в количестве девушек. Он мотает головой, дабы прогнать эти мысли (он здесь, все-таки, ради Пола, и сейчас у него непременно поднимется настроение от встречи с ним и его теплых рук). От мыслей о Маккартни на него набегают тысячи мурашек, увеличивающиеся, кажется, в геометрической прогрессии. Джон почти теряет контроль, ведь мысли о Поле — это всегда как будто небольшие удары током. Оказавшись уже почти в домике, Леннон подтягивается на руках, чтобы залезть туда. — О, Джон! Леннон почти падает от неожиданности. — Твою мать, Макка, ты меня чуть не угробил! — ругается он, хватаясь за протянутую руку и заползая внутрь. — Сам попросил меня сюда припереться, а теперь еще и зудит! — закатывает глаза Пол. Джон делает попытку подняться, но не удерживает равновесия и валится, естественно, к Полу в объятия. Ну и что, так даже лучше. В этом маленьком и почти пустом помещении раньше лежали пухлые диванные подушки, принесенные заботливыми мамочками, стопки книг и даже какие-то обшарпанные настольные игры, но сейчас все это, кроме пары-тройки затертых подушек, куда-то делось. Даже импровизированные занавески с небольшого квадратного отверстия в стене, служащего окном, пропали. Джону в копчик тычется какой-то гвоздь, так что он снова делает вполне успешную попытку подняться хотя бы на четвереньки. — Боже правый, я столько пауков никогда в жизни не видел, — испуганно отпрянул от темного угла, затянутого паутиной, Маккартни — Куда ты меня привел, ужас! — Оставь их, они сами тебя боятся, — махнул рукой Джон, никогда не отличавшийся, в отличие от Пола, брезгливостью перед лицом всяких ползучих тварей. Но Маккартни все равно с опаской отодвинулся подальше от того угла. — Как это ты так быстро здесь оказался? — спрашивает Леннон. — Бежал, — пожимает плечом Маккартни. — Так жаждал меня увидеть? — оскаливается Джон. — А как же, — улыбается Пол с небольшой издевкой, но больше, на удивление, нежно. — Курево принес? — с той же улыбкой спрашивает Маккартни. — А то! — А я чай принес, — Пол демонстрирует металлический термос и Джон в очередной раз поражается этим находчивым мальчиком, который за двадцать минут может и чай заварить, и по ночному Ливерпулю до едва знакомого парка добежать, и все это только ради Джона. И от этого хочется позволить себе чувствовать себя любимым. — Надеюсь, под градусом? — мечтательно протянул Джон, облизывая губы. — Фиг тебе, а не похмелье завтра с утра, Леннон, — в ответ на это Джон цокает языком. — когда Майк с отцом уйдут, мы с тобой пойдем ко мне и будем там дописывать песню. Трезвыми! — Ладно, договорились. Но только потому что мне нравится твой план. А еще, ты такой сексуальный в этом свитере, ты снял его с полусгнившего трупа какого-то деда? — заиграл бровями Джон, демонстративно закусывая губу. — Ой, да заткнись, зато ты замерзнешь и сам сдохнешь, если будешь продолжать ходить в октябре в расстегнутой кожанке, — не остался в долгу Пол, усмехаясь. — У меня сейчас жопа отвалится, — заявил Джон. — Давай на подушки сядем, может? — с этими словами он притянул к себе за угол затертую подушку и уселся на нее, сложив ноги по-турецки. — Ты уверен, что на них гигиенично сидеть? — кривится Пол. — Да чего с твоей несравненной задницей-то случится, если разок на обшарпанной подушке посидишь? — Джон кидает в Маккартни тяжелой подушкой, попадая аккурат в лицо. Пол, после пары минут плевков и проклятий, все же устраивается на подушке. — Я замерз, — докладывает Леннон, стуча зубами и чувствуя, что кожанка, действительно, больше не защищает от пронизывающего до костей ветра. — Боже, Леннон, вот так я и знал, — наигранно всплескивает руками Маккартни. — давай сюда свои руки, придурок, — он прячет свои ладони в рукава свитера, в который, наверное, при желании, можно было бы поместить еще одного Пола Маккартни. Джон поджимает губы, улыбаясь, и просовывает покрасневшие от холода руки в эти теплые вязаные тоннели. Внутри его встречают самые теплые ладони самого теплого мальчика во всем городе. Его пальцы щекочут его запястья, Пол игриво улыбается, ловя реакцию Джона на прикосновения. Тот жмурится и выгибает шею, морщит нос, улыбаясь, и резко просовывает руки дальше в рукава свитера, обнимая Пола. У последнего сладко екает сердце, и он наклоняет голову, зарываясь носом в набриолиненные волосы, сжимая пальцы на локтях Леннона. Через пару безмолвных мгновений, Джон выпутывает правую руку из теплого плена, левую тоже немного, ровно чтобы ухватиться за пальцы Пола, и лезет в карман за сигаретами и зажигалкой. Одной рукой закурить проблематично, так что Пол помогает Джону своей свободной левой. И вот, у них во рту снова зажженные Мальборо. Вкус лета и их первого поцелуя. Теперь голова Джона лежит на плече у Пола и ему очень, очень уютно. Он лениво смолит сигаретой и не замечает, как быстро летит время, насколько стремительно они выкурили свои порции, и что он снова, как любит говорить Пол, «роскошничает». На лицо Пола мягко ложится оранжевый луч какого-то далекого фонаря. Он отвинчивает крышку термоса, делает глоток исходящего паром чая, предлагает Джону. Тот тоже отпивает, ощущая привкус корицы и еще какой-то чайной… травы? Леннон не сильно разбирается, но это несомненно очень вкусно. — Ты очень красивый сейчас. Всегда красивый, Поли, но сейчас особенно, — тихо говорит Джон, поднимая глаза на Пола. — И ты, Джонни. Ты тоже прекрасен, — вокруг чудесных, добрых глаз Пола собираются морщинки от особенно широкой, неподдельно ласковой улыбкой. И это кажется самым гениальным произведением искусства, тем, которому на пресловутой истории мировой культуры в колледже нужно уделять минимум семестр. — И я очень люблю с тобой обниматься. С тобой я чувствую себя так уютно. — И я тоже. По мнению Джона, Пол заслуживает быть бесконечно любимым хотя бы за то, что ему нравятся в Ленноне те вещи, которые он сам в себе терпеть не может. Не говоря уже о других причинах, по которым Джон может написать научную диссертацию, кроме шуток. Ему очень хочется рассказать Полу о том, что он теперь стал его миром, его мальчиком, его смыслом. Но ему все еще очень боязно. Не боязно ему пока только целовать его на трезвую голову и внимательно смотреть в глаза. Может, он когда-нибудь поймет все и без слов. Или уже понял. Их глаза опять встречаются и безудержно липнут друг к другу. Им обоим нежно и немного тревожно. Возможно, в будущем их ждут ссоры, споры, сглатываемые слезы, несдержанные крики. Возможно, впереди их ждет целая вечность без их уже такого привычного «мы». Они действительно будут очень много ссориться и временами терзать друг друга чуть ли не каждый день. Но несмотря на все различия их навсегда объединило главное — они с ума сходили друг по другу. Однако сейчас глаза Пола безудержно липнут к блестящим глазам Джона. И Пол готов за ним хоть куда ради одного этого блеска. И, может быть, ради украденной пачки Мальборо.