Ты (уничижительное)

Каждый раз, как Кавеху кажется, что он хотя бы в общих чертах постиг аль-Хайтама и его… всё вместе взятое, тот берёт и вдруг откидывает что-то настолько за гранью абсурда, что Кавех снова остаётся посреди неизведанного без карты и компаса, но, тем не менее, свято обязанный как-то найти путь обратно в мир здравого смысла. Кавех не знает, на кого смотреть первым. На аль-Хайтама, который выдал это безумие нового уровня с лицом настолько постным, что Кавех смутно забеспокоился: может, Кшахревар и Спантамад всё же зашли слишком далеко в совместных экспериментах и действительно сумели создать человекоподобного автоматона; на Сайно, который стоит так неподвижно и мрачно, что больше похож на откопанную в руинах пустыни статую, недавно отреставрированную; или на Тигнари, чьё лицо застыло в таком холодном выражении осуждения, недовольства и отвращения, что инстинкты самосохранения Кавеха требуют немедленно извиниться, хотя уж он-то тут точно ничего не натворил. Эти трое одеты в плотные дорожные накидки, словно не затевают ничего хорошего (что так и есть), и считают, что это сойдёт им с рук (чему точно не бывать). — Ты думаешь, что ты реинкарнация царя Дешрета, — глупо повторяет Кавех. — И что Сайно — реинкарнация твоего последнего верховного жреца. — На данный момент это уже не просто мысль, — отвечает аль-Хайтам тем своим невыразительным голосом, который означает, что он на самом деле пылает от ярости, но считает, что есть дела куда более полезные, чем его выражение, поэтому просто — не выражает. Сайно продолжает хранить полное молчание; Кавех по нему ничего не читает, потому что Сайно сдвинул шлем так низко, что лицо скрылось в тени, а всё остальное надёжно упрятал за объёмной, тяжёлой, тёмной тканью, неподвижный и явно нерадостный. Так что Кавех поворачивается к Тигнари, которому можно доверять если не как гласу разума, то по крайней мере как гласу порицания. — Ты их чем накормил? Я думал, ты завязал со своими грибными экспериментами. — Покажи ему доказательство, — говорит Тигнари. Кавех поворачивается и видит, как Сайно медленно высовывает из прорези в накидке правую руку. Что-то мерцает на его ладони. Оно имеет очертания звезды, но в неё вписано что-то, похожее на глаз. На глаза аль-Хайтама. — Поздравляю с интересной и крайне прискорбной татуировкой, которая выглядит, как анемо-слайм, раздавленный камнем, — говорит Кавех; ему не по себе, но он не собирается верить в это ни на секунду. — Будет очень неловко объяснять её всем вокруг, и пусть это послужит тебе уроком, что нельзя есть странные штуки, которые Тигнари предлагает тебе, при этом держа наготове ручку и блокнот. — Кавех. Кавех оборачивается и видит, как Тигнари поднимает левую руку с точно таким же символом на ладони. Сине-зелёный глаз переливается, красно-оранжевый зрачок внутри мягко светится. — А ты тут с какого боку? — требует ответа Кавех. — Мои предки, предположительно, были фамильярами Алого Короля. Отметки появились и активировались после того, как мы встретились с аль-Хайтамом, когда эти двое закончили со своим… приключением в пустыне. Тигнари произносит «приключение» с такой яростью, что Кавеху кажется, будто с него слой кожи содрали. Кавех поворачивается к аль-Хайтаму. — Да не можешь ты богом быть, — говорит Кавех. Кавех придерживал аль-Хайтаму волосы, когда того тошнило с похмелья. Кавех помогал ему пережить мигрени. Кавех знает все места на теле аль-Хайтама, где ему бывает щекотно. Кавех был свидетелем, как соседская тётушка отчитывала аль-Хайтама, сетуя на его скверные жизненные решения, пока снимала с него мерки, чтобы подогнать одежду. Кавех совал свой язык аль-Хайтаму в рот и другие менее приемлемые места, о которых в приличной компании не говорят и не думают. Ничего из этого Кавех не говорит. Вместо этого он произносит: — Ты и без этого несносный. — Я реинкарнация бога, — говорит аль-Хайтам. — Это не делает меня богом. Сайно тычет себя в раскрытую ладонь. — Сосредоточьтесь. Сейчас не имеет значения, чем мы являемся или не являемся; за нами гонится проклятие, и нам надо оказаться где-нибудь не здесь до того, как оно нас настигнет. Точно. — Хорошо. Ладно. Вы втроём — прокляты чем-то, что активировалось в пустыне, когда вы занимались там тем, о чём мне никто так ничего и не рассказал. Чтобы снять проклятие, вы собираетесь искать реинкарнацию богини Цветов и то, что осталось от великой владыки Руккхадеваты. Я всё верно понял? — К сожалению, — говорит Тигнари. — Что же. Вот уж не это я ожидал застать, придя сегодня домой, — говорит Кавех. А потом говорит: — Если бы я не заглянул сюда по чистой случайности, ты бы хоть какую треклятую записку мне оставил? Тигнари хватает Сайно за предплечье. — Мы снаружи подождём. Осмотрим территорию, проверим, не догнал ли нас кто-нибудь и нет ли слежки. У вас полчаса. Дверь за ними закрывается со щелчком, и всё тело аль-Хайтама теряет свою мраморную неподвижность, оживает знакомым теплом, горько-сладким, как вино, усталым до самых костей. — Нет у меня времени с тобой спорить, — говорит аль-Хайтам. — Так не спорь. Ты собирался бросить меня в неведении без объяснений. — Кавех протягивает руку, цепляется указательным пальцем за указательный палец аль-Хайтама. Тот сжимает в ответ. — И вы собирались бежать втроём, и если это проклятие, чем бы оно ни было, не убьёт вас, вы, скорее всего, поубиваете друг друга. Я не просто так тебя на ужины не приглашал, знаешь. Аль-Хайтам не отвечает, только прикрывает глаза и роняет голову, подносит свободную руку к лицу, чтобы упереться основанием ладони в лоб. — Откуда ты знаешь, что проклят? — тихо спрашивает Кавех. — Да-да, я не забыл, как ты в своей кошмарно скупой манере рассказал без подробностей, что вам с Сайно являются странные видения, которые уже начали причинять вполне физический вред вам и тем, кто вас окружает, но откуда ты взял, что это проклятие? Что это не чья-нибудь попытка свести с тобой счёты? Я уверен, что с нашей последней встречи в твоём послужном списке прибавилось людей, которые бы всё на свете отдали, только чтобы сделать тебя несчастным. Аль-Хайтам отнимает руку от лица и оттягивает передние складки невзрачной дорожной накидки. Камень на его груди тусклый, почти болотного цвета. Кавех никогда не обращал на него особого внимания, а аль-Хайтам не говорил о нём. Но камень никогда раньше не менял цвет. Он не светился и не откликался на энергию дендро — во всяком случае, ни разу на памяти Кавеха. Но сейчас камень потемнел настолько, что стал почти коричневым, а кожа вокруг него, заметно воспалённая, покрасневшая и покрытая волдырями, потрескалась и начала отходить хлопьями — и, что самое тревожное, стала серо-чёрной там, где соприкасается с камнем. Словно сама окаменела.. — Ох, — говорит Кавех. — Я должен уйти, — говорит аль-Хайтам. — Проклятие тем больше крепнет, чем дольше мы сидим на одном месте. Тигнари сумел послать весточку через своих людей. Мы найдём Путешественника — похоже, что они занимались собственным расследованием насчёт Алого Короля с нашей последней встречи. Может, у них есть какая-то информация. — Нам нужно собраться сначала, — говорит Кавех и тянет аль-Хайтама за запястье в сторону их спальни. — Нам? — Ты правда решил, что оставишь меня снова? — спрашивает Кавех. — Да, нам. Ты осознаёшь ведь, что вас с Сайно разыскивает Академия? Не знаю, что вы натворили, и ты мне всё расскажешь, как только нам представится случай сесть и поговорить, как взрослым людям, которыми мы и являемся, но Академия каждый камень переворачивает. Думаю, что если они узнают, что ты реинкарнация бога, который считался соперником нашего Архонта, станет только хуже. А Сайно числится пропавшим без вести уже несколько недель. Матры суетятся и ищут своего генерала. Вы думаете, что сможете просто шататься по улицам, накинув капюшоны? И Тигнари не лучше. Ты же знаешь, как мудрецы хотят прибрать его к рукам, за ним шпионов посылают, чтобы докладывали о каждом его шаге. Удивлён, что вас троих ещё не поймали. — А ты? Ты один из самых известных выпускников Академии. Знаменитее тебя разве что Лиза Минчи. — Меня знают по имени, но не в лицо, — возражает Кавех. — И потом. Даже если меня кто-нибудь узнает — что с того? Я хожу, где вздумается. Я строю дворцы в джунглях, фонтаны на лугах и смотровые вышки в горах. Не странно будет увидеть меня в глуши. — Это слишком опасно, Кавех. Кавех закатывает глаза. — Ты тут не снисходительствуй. Будто я меньше раз укладывал тебя на лопатки с клинком у горла, чем ты — меня. Единственная разница между нами: я не считаю, что проблемы мне придётся решать кулаками. Раз это так опасно, то где мне прикажешь быть, если не с тобой? Ты глупишь, когда дело касается опасности. Принимаешь безрассудные решения. Кавех оборачивается, чтобы смерить аль-Хайтама взглядом. — А если ты вздумал с этим поспорить, то советую не сотрясать воздух зря. Помоги мне сложить вещи и будем выдвигаться. Если уж будем ругаться, давай лучше начнём с того, что ты пропал почти на два месяца, а потом тебя стали разыскивать и матры, и Академия, и что ты, чтоб тебя, натворил, чтобы они за тебя взялись. Ты больше не можешь когда-либо отчитывать меня за что-либо. — Могу и буду, — тотчас откликается аль-Хайтам, но идёт помогать собирать вещи из шкафов и комодов. — Природа моих поступков и их последствия не могут использоваться как мерило для твоих. Обстоятельства совершенно разные. Ты в половину своих переплётов нарочно попадаешь. — Неправда. — Правда. Список есть. Он называется нашей счётной книгой. — Ты к нашим расходам пишешь маленькие заметки обо мне, что ли? — Кавех, как ещё, по-твоему, я управляю нашими счетами? Просто сваливаю всё в категорию «разные траты»? — аль-Хайтам закатывает глаза к потолку. — Я знаю, что ты прошёл в Кшахреваре обязательный курс финансов и бухгалтерского дела в рамках базовой программы по управлению проектами. Ты знаешь, как это работает. — Да, но полагаю, что наша личная бухгалтерия отличается от моих записей о нетто весе, разборов каменных композитов и почасовых расценок на перевозки для габаритных грузов. — Кавех хмурится. — Не отвлекай меня. Расскажи больше о том, как можно снять проклятие и как вы вообще собрались искать реинкарнацию богини Цветов. Поверить не могу, что только что это всё произнёс, слово в слово. Только с тобой, аль-Хайтам. Только с тобой могло произойти такое безумие. Ты правда не имеешь больше права укорять меня за мои так называемые капризы, никогда.