Ты (уничижительное)

Жасмин. Свечной воск, изготовленный из животного жира. Едва-едва слышный запах жареного миндаля. Только-только смазанная маслом кожа, которую не производили в быту уже много столетий. Кавех разворачивается, как ночной мотылёк к равнодушному, всесокрущающему пламени, и вот он — стоит, выглядит таким же потрясённым, насколько Кавех себя чувствует. А может, оба чувствуют, через замкнутое кольцо их связанных душ, зовущих друг друга, сообщающихся заново сквозь потрясение от неожиданной встречи? Кавех роняет тело, с которого он только что пил, растеряв к тому весь интерес при виде куда более весомого бардака, который ему предстоит расхлёбывать. — Кавех, — говорит аль-Хайтам и делает шаг вперёд, заступая собой… Кавех смотрит в ту сторону и вскидывает брови. — Чужеземец, фея, Пламенная Грива и чародей, — перечисляет он. — Смотрю, не сошла на нет твоя привычка влипать в абсурдное на грани невозможного. Не знал, что ты вернулся в порт Ормос. — Я не возвращался. Я здесь проездом. Смотрю, твоя привычка играться с едой только усугубилась со временем. — Дружок твой? — спрашивает Пламенная Грива. — Нет, — отрицают хором Кавех и аль-Хайтам, но аль-Хайтам добавляет: — Мы какое-то время жили вместе. Брови Кавеха ползут выше, и с приливом свежей крови в мозгу вспыхивает, а полученная от пиршества энергия распаляет нрав и настроение быстрее чего угодно. Какое-то время жили вместе? Как уничижительно. Как в духе аль-Хайтама — уместить десятки лет в шесть простых слов. Когда они были ещё юны и не обрели сперва терпимость, а после и иммунитет к солнцу, разве не провели они не одну ночь, торопливо забираясь в один на двоих саркофаг, не сплетались конечностями, покалывающими от притока свежей крови, не задвигали спешно каменную крышку над собой,чтобы заснуть в своём захоронении? Разве не пили они с одних шей и запястий? Когда они взрослели и сживались со своими способностями, разве не изучали они дары своих тел и своих умов вместе? Разве не провели они не один час за совместной охотой, за игрой в кошки-мышки, где выбранная ими ночная жертва была не более чем предметом их гонки? Они произошли от разных создателей в разных десятилетиях, но разве не разделили они на двоих столько крови, что могли бы считаться единой плотью, рассечённой надвое — разве не резали языки о собственные клыки, чтобы угостить друг друга кровью, не слизывали её осторожно и мягко, кокетливо мазнув губами; и наоборот, разве не рвали друг другу горло, только чтобы доказать своё? Ближе к концу их бессрочного сосуществования они могли бы считаться женатыми пусть не по канонам, но по законам людей. Десятки десятков вслух непризнанных браков, можно сказать. — Это так не работает, — говорит аль-Хайтам. — А если бы и работало, разве годы порознь не обнуляют всё? — Не читай меня. — Не будь как открытая книга. — И как давно вы, э-э-э. Жили вместе в последний раз? — спрашивает кроха-фея, тревожно зависнув у аль-Хайтама за плечом. Аль-Хайтам сдвигается, прикрывая её собой от взгляда Кавеха. Мило, но нет проку. Кавеха никогда не привлекало то, что умеет летать. Такие всегда были по части аль-Хайтама. Он без ума от всего, что имеет потенциал сопротивляться. Это то, что свело их вместе; это то, что раскидало их на разные концы страны. — Пятьдесят три года, семь месяцев, неделя и четыре дня, но да кто же считает, — отвечает Кавех. Он хочет, чтобы прозвучало язвительно, но выходит горько. Даже с такого расстояния Кавех хорошо видит, как аль-Хайтам щурится. — Ты на меня злишься. — О, несравненный в своей сиятельности гений. — Я говорил, что ухожу. — Да, но в большинстве случаев об уходе не говорят с такой же обыденностью, как делают кому-то замечение о расстёгнутой пуговице или сообщают о том, что надо отлучиться на часок на рынок. — Я думал, что ты вернёшься. Я ждал. Я ждал. Сожаление прокатывается по лицу аль-Хайтама, как едва тронутая краской вода по чистому холсту, но его быстро стирает почти компульсивное желание аль-Хайтама сделать из всего противоборство. Интересно, как долго мгновение длилось в глазах смертных, созданий не столь сверхъестественных, как аль-Хайтам и Кавех. Было ли оно вообще уловимо невооружённым глазом? А может, это всё было только в голове, ощутимое через остаточную связь, которую они так и не смогли стряхнуть, несмотря на долгие периоды неиспользования, несмотря на годы порознь. — Ты лицемер, — заявляет аль-Хайтам. — Или ты не припоминаешь позапрошлый раз, когда бросил меня на кострище? Кавех щерится. Опять он про это. — Да, Кавех, опять про это. — Я сказал, прекрати меня читать. — Голос Кавеха надламывается о клыки, об ярость, об обиду. У Кавеха не было выбора. Охотники висели у него на хвосте и он не мог рисковать, не мог привести их прямиком к аль-Хайтаму. Он должен был уйти. Откуда ему было знать, что другая группа охотников уже выследила и напала на аль-Хайтама? — А я сказал, прекрати быть как открытая книга. И они сцепляются, сталкиваются с такой силой, что воздух вокруг них звучно хлопает, и земля вздрагивает под бременем двух древних вампиров, которые воссоединились после долгих столетий обид, с каждой встречей только растущих. Мелькают клыки, горла вибрируют от рыка и шипения, когти замахиваются, пытаясь воссоединить плоть с плотью так, как вампиры только и знают. Кожа расходится под острым и срастается обратно так же быстро. Летит слюна. Конечности врезаются друг в друга с сокрушительной силой, которая бы раскрошила им кости, будь они смертными. Аль-Хайтам зажимает Кавеха у стены, скверная кладка едва выдерживает удар их тел лишь потому, что оба сдерживаются в последний момент. — Сдавайся, — шипит аль-Хайтам, надавив на горло Кавеха предплечьем там, где должны были бы быть зубы, если бы он был настроен всерьёз. Аль-Хайтам всегда был в потрясающей форме и неустанно оттачивал искусство рукопашной, но его дар крови тяготел по своей натуре к гипнозу. Это Кавех тут, помимо внешности, был одарён силой, которая не соотвествовала его сравнительно более тёплому нраву. Кавех отталкивает его, подсекает лодыжку и налетает на аль-Хайтама, перехватывая руку, которая только что давила на его горло, заламывает её и наваливается всем телом, прижимая аль-Хайтама к земле; давит на него своим весом, от плеч до колен, и сильнее выкручивает зажатую между ними руку. Кавех не допускает тех же ошибок. Клыки проходят прямиком сквозь ткань и пронзают кожу, когда Кавех вцепляется аль-Хайтаму в загривок. Сдавайся, рявкает Кавех по давным-давно не использованному каналу, связывающему их умы, сопровождая это утробным рыком, от которого плоть аль-Хайтама рвётся сильнее, который отдаётся в самых костях. Аль-Хайтам сопротивляется так долго, что Кавех уже думает, что ему придётся вывихнуть ему что-нибудь. А потом — потом он обмякает и раскрывает разум Кавеху навстречу, как объятия, как разведённые колени, как цветок, как двери, как губы. Кавех разжимает зубы, рывком переворачивает аль-Хайтама лицом к себе, раздирает изувеченный воротник его рубашки и впивается в шею как следует. Аль-Хайтам стискивает в кулаке его волосы, дёргает голову вбок — чуть не оторвав от себя Кавеха в процессе — и делает то же самое. Получив разрешение, Кавех ныряет в чужой разум, исследуя его с безжалостным рвением. Его ждёт пятьдесят три с мелочью года мыслей, воспоминаний и ощущений. Он чувствует, как в его голове аль-Хайтам делает то же самое, как знакомятся заново те их части, которые ещё не были знакомы. Словно возвращаются домой. Словно пробуждаются. Словно снимают повязки с раны. Жгучее нетерпение отступает, когда Кавех в общих чертах узнаёт, что происходит, чем сейчас аль-Хайтам занят — и прав он был, аль-Хайтам опять влип в самую гущу чего-то совершенно абсурдного, воистину достойного лишь уст самых театральных бардов — и он расслабляет челюсти, нерешительно ведёт языком по прокушенной коже, запечатывая следы укуса. Хватка аль-Хайтама в его волосах слабеет, его язык осторожно зализывает укус на шее Кавеха, и они отстраняются друг от друга, тяжело дыша. Кавех садится на корточки и подаёт аль-Хайтаму руку, тянет его за собой, и они встают вместе, сплетя руки, локоть к локтю, запястье к запястью, раскрасневшиеся от одной на двоих крови. Сыто светящиеся звери, остывающие после упоительного варварства. Разумеется, глазами смертных всё это занимает менее минуты. Для аль-Хайтама и Кавеха же это ещё одна на двоих тайная вечность. Просто ещё одно мгновение, которое можно сложить к сотне других, чтобы то жаловаться, то ностальгировать о них когда-нибудь в будущем. — Я всё ещё невероятно зол на тебя, — говорит Кавех, слизывая кровь аль-Хайтама с задних зубов. Кровью Кавеха оттенён рот аль-Хайтама, и тот незаметно поджимает губы, чтобы насладиться остатками. — Ты решил влезть в мои дела? — На время. Может, всего на час, или на неделю, или ещё на пятьдесят лет. Они бессмертны. Им ещё предстоит прожить бессчётное количество расставаний и воссоединений, и пускай расставания ужасны по большей части, это лишь делает каждое воссоединение более памятным в жизни, где воспоминания со временем и повторением сливаются в вязкое месиво, словно глина. — Отзови Пламенную Гриву. Можно было бы подумать, что с её опытом в поле она знает, как выглядит обычный обмен любезностями между вампирами. Аль-Хайтам косится на Пламенную Гриву, обнажившую клинок, и дёргает плечом в её сторону. — У Кавеха есть контакты в Ормосе, которые могут нам пригодится, — говорит он. Какое блестящее описание более чем столетней сети информаторов, брокеров и других источников, которую Кавех в поте лица строил буквально несколько столетий. Ох, аль-Хайтам. Кавех и сам не знает, почему скучал по этому ходячему инфаркту, его время-от-времени любовнику, извечному ориентиру, последней точке. — Вампиры, — не слишком недобро ворчит Пламенная Грива, пряча меч в ножны. — Хоть один ещё есть, который не был бы абсолютной королевой драмы? Аль-Хайтам. Не вздумай говорить, что ты. Ты начинаешь мне нравиться, но не настолько, чтобы я не надрала тебе задницу крепче, чем твой непонятный небывший бывший только что. Чародей на это только закатывает янтарные глаза и разворачивается, чтобы уйти. — Ты бы перестала вампирам вопросы задавать, Дехья. В их ответах всё равно ноль смысла.