Силуэт

Чан с трудом приоткрыл веки, словно они были намертво склеены. Резкий, стерильный запах антисептика ударил в нос, смешиваясь со сладковатым, металлическим привкусом собственной крови на губах. Слепящий белый свет больничных ламп резал глаза, заставляя их щуриться и слезиться. Он лежал на жесткой койке, ощущая каждую неровность матраса сквозь тонкую простыню. Его тело было туго стянуто бинтами — грубая ткань натирала кожу, а под ней ныли и горели глубокие раны, пульсируя в такт учащенному сердцебиению. Каждая мышца кричала от боли, будто после чудовищной давки. Сухость во рту была невыносимой, язык казался ватным. Сквозь мутную пелену в глазах перед койкой вырисовывались двое мужчин. Формы, силуэты — темно-синяя ткань полицейской формы казалась неестественно яркой на фоне выбеленных стен. Чан попытался сфокусироваться, но картина плыла, как в густом тумане. Гул системы вентиляции и тиканье часов где-то над головой сливались в назойливый, давящий фон. — Господин Бан, — прозвучал голос, глухой и отдаленный, словно из-под воды. — Могли бы ответить на пару вопросов? Чан с усилием кивнул, почувствовав, как напряжение отодвинуло волну тошноты. — Что последнее вы помните? Что с вами случилось? — Последнее… — голос Чана был хриплым, скрипучим, горло саднило. Он прокашлялся, ощущая, как боль кинжалом пронзает грудь и уже обдумывая сколько времени ему понадобится чтобы восстановиться перед камбеком. — Мы с Феликсом… возвращались домой… — Воспоминания накатывали обрывками, как кадры разбитого кино: влажный асфальт под ногами, желтый свет уличного фонаря, отражающийся в лужах… — Простите… мысли… путаются. Помню… к нам подошли фанаты… вроде… потом… Чан усиленно пытался вспомнить, не до конца понимал зачем, не понимал из-за чего, но раз господа полицейские спрашивают, значит это серьезно. Воспоминания всплывали как картинки из старой манги, листы которой то порваны, но изрисованы детьми. Понять хоть что-то было затруднительно. Он помнил что они дали автографы, Феликс что-то весело рассказывал, Чан озирался по сторонам, улица была малолюдной, но группа фанатов внушала своим числом. Потом громкий смех, или крик понять было сложно. Мозг рисовал каракули из голосов и смазанные кляксы из людей. Глухой хлюпающий звук… И запах. Медный, густой, удушающий запах, заполняющий все вокруг. Кровь? Наверное она. Ее было много. Он молчал лишь внимательно пытаясь разглядеть силуэты перед собой, от воспоминаний начинало мутить, кровь, липкая, теплая на руках, на лице… Феликс вот совсем не переносил вида крови. Внезапный ужас, леденящий, как удар током, пронзил его. Адреналин сжал горло, заставив сердце колотиться, как бешеное. — ФЕЛИКС! ГДЕ ОН? ЧТО С НИМ?! — хрипяще выкрикнул он, легкие засоднило, пульс бил в виски, он рванулся вперед, пытаясь встать. Тело не слушалось, как будто его залили свинцом. Руки и ноги горели и немели одновременно. Острая, рвущая боль пронзила руку, когда он резко дернул, вырывая капельницу. Холодная жидкость хлынула по коже, смешиваясь с каплями крови из-под сдвинутой иглы. — Седативные, немедленно! — Резкий, командный голос врача ворвался в палату, заглушая все остальные звуки. За ним — торопливые шаги, лязг металлической тележки. — А вы, — доктор уже стоял рядом, его белый халат мелькнул в поле зрения Чана, размываясь, — выйдите из палаты. Сейчас же! — Он повернулся к двум темным силуэтам, все еще застывшим у койки, его голос не терпел возражений. Тонкие шторы едва сдерживали напор утреннего солнца. Сквозь них пробивались узкие, пыльные лучи, теплые, как мед, и такие же золотистые. Они лениво скользили по простыням, оставляя на обнаженной спине спящего Феликса живые, трепещущие блики — то на плече, то на изгибе талии, то на округлости бедра. Воздух в комнате был прохладным, почти свежим, но под одеялом царило свое, натопленное за ночь тепло, пахнущее кожей, сном и их обоими. Легкий стук фарфора о дерево. Чан осторожно поставил на прикроватную тумбочку дымящуюся чашку. Насыщенный, бодрящий аромат свежесваренного кофе тут же ворвался в комнату, смешиваясь со сладковатым запахом только что поджаренных блинчиков, от которых еще веяло теплом сковороды и капелькой растопленного масла. Он наклонился, его губы, чуть прохладные от утренней прохлады комнаты, нежно коснулись теплой щеки Феликса. — Солнышко, просыпайся… — его шепот был тихим, ласковым, как поглаживание. — Мммм… тише… — пробубнил Феликс, даже не шевельнувшись, лишь сладко выгнув губы в полуулыбку, похожую на довольную кошачью. — Я же сплю… — Его голос был густым, вязким от сна, обволакивающим. — Ну давай, солнышко, — настаивал Чан, его пальцы легонько, едва касаясь, пробежали по спутанным прядям светлых волос Феликса, ощущая их шелковистую, но непокорную текстуру. — Кофе же остынет… И это наш первый совместный выходной за долгое время. Пропадет же… Феликс с тихим, недовольным кряхтением привстал на локтях. Его движения были тягучими, ленивыми, будто каждую мышцу отяжелил сон. Он повернул голову к Чану, глаза все еще крепко сомкнутыми веками, под которыми явно бродили остатки сладких сновидений. Длинные светлые волосы вздыбились ореолом невероятного беспорядка, а на гладкой ключице, прямо у ямочки у основания шеи, алел свежий, отчетливый засос — темно-розовый, почти сиреневый, немой свидетель жаркой ночи. — Лииксии… — протянул Чан, его голос стал чуть настойчивее, игривее. — Открой глаза-то. — Я открыл… — прошептал Феликс, едва разомкнув губы в улыбке, но веки так и остались плотно сомкнутыми, погруженными в бархатистую тьму полудремы. Он втянул носом воздух, явно ловя аромат кофе. — Если бы ты их правда открыл, — игриво усмехнулся Чан, и в его голосе зазвенел знакомый Феликсу хулиганский оттенок, — то увидел бы, что на мне сейчас… ну, самое сексуальное платье горничной из всех возможных. Черное кружево, чулочки со швом, и этот смешной чепчик… Эффект был мгновенным. Феликс широко, как ребенок, распахнул глаза — янтарно-карие, еще мутные от сна, но уже полные внезапного любопытства и предвкушения. Он резко подался всем телом вперед, уперев руки в матрас, простыня соскользнула с его плеч. Но вместо обещанного зрелища его взгляд уперся в обычные, мягкие домашние шорты серого цвета и просторную хлопковую майку, в которой Чан выглядел конечно уютно, но… совершенно непохоже на горничную. — Оооох… — вырвалось у Феликса, смесь разочарования, досады и смешного возмущения. Он бухнулся обратно на подушки с таким шумным выдохом, что взметнулись пушинки. И тут же намертво укрылся одеялом с головой, свернувшись внутри темного кокона в позу обиженного ежа. Глухой, приглушенный тканью голос донесся из-под горы текстиля: — Чаааааани… Это жестоко! Никакого фейр-плей! Ты ночью… — голос слегка дрогнул, — выжал из меня все силы… до последней капельки… А теперь… теперь будишь такими… такими грязными методами! Идиот! Теперь я буду только об этом думать! Весь день! — Я уже заметил… — весело, почти пропел Чан, его взгляд хищно и с нескрываемым удовольствием скользнул вниз, к тому месту, где под мягким одеялом образовался недвусмысленный, упругий бугорок. Уголки его губ предательски поползли вверх. — Очень, очень заметил, солнышко мое. Резкий, лекарственный запах антисептика и чего-то металлического — крови? — вновь ударил в ноздри. Чан с трудом разлепил веки, слипшиеся от сна и, возможно, слез. Свет казался слепящим, размывая все в мутное белое марево. И вдруг, сквозь эту пелену, как луч солнца в тумане, проступил он. Феликс. Сияющий, словно изнутри, теплой, золотистой улыбкой. Он сидел у кровати так близко, так реально, что Чан даже уловил тонкий, знакомый аромат его парфюма — нотки ванили и сандала — смешавшийся с больничной стерильностью. — Ликс? — голос Чана был похож на скрип ржавых петель, каждое слово рвало воспаленное горло. — С… с тобой все хорошо? — Он из последних сил протянул дрожащую руку, жажда прикоснуться к этому видению, ощутить его тепло, была невыносимой. Пальцы встретили лишь прохладный, неподвижный воздух. Иллюзия дрогнула, как мираж на раскаленном асфальте. Голос, глухой и чужой, прозвучал словно из другого измерения: — Чан, Феликса еще не нашли. Сияние погасло в мгновение ока. Счастливый Феликс рассыпался на тысячи мерцающих пылинок, исчезнув без следа. Вместо него перед койкой встали шесть размытых, неясных силуэтов, сливающихся с выбеленными стенами. Тиканье часов на стене вдруг стало громким, навязчивым, отсчитывающим пустоту. — Ты не приходил в сознание два дня… — голос одного из силуэтов звучал приглушенно, сквозь вату. — Мы очень волновались… Твое тело… — Пауза повисла в воздухе, густая и тягучая, как сироп. — …буквально исполосовано… А Феликс… — Тишина сгустилась, давящая, звенящая, наполненная всем, что не было сказано. Звук собственного учащенного дыхания Чана заполнил эту пустоту. Волна леденящего ужаса поднялась из живота, сжала горло. — Помогите… мне встать… — Чан попытался приподняться, но тело ответило волной жгучей, рвущей боли. Грубые бинты впились в кожу, туго стягивая рваные раны, пульсирующие под ними. — Я должен… найти его… Сам! — Чан… — Силуэт, стоявший ближе всего, сделал шаг вперед. Голос был мягким, но твердым. — Ты очень слаб. Сейчас ты даже ложку не удержишь. Полиция уже ищет Феликса. Все патрули задействованы. Скоро… скоро они найдут его. Я обещаю. — В голосе звучала попытка утешения, но она лишь подчеркивала безнадежность. — Сынмин? — Чан с трудом повернул голову на звук, ощущая, как болят мышцы шеи. Мир качнулся, картина поплыла. — Нет, это я… Минхо. — Голос узнаваемый, но сейчас он казался таким далеким. Щелчок дверной ручки, скрип открывающейся двери. В палату вошла высокая, строгая белая фигура врача, ее шаги гулко отдавались по плиточному полу. — Ребята, время посещений закончилось. — Голос доктора был безличным, как металл. — Пациента нужно обследовать. Приходите завтра. Послышались тихие, неловкие прощания, шарканье ног. Силуэты начали двигаться к выходу, сливаясь в темную, колеблющуюся массу на фоне яркого света коридора. Чан следил за ними мутным взглядом, отчаяние тяжелым камнем лежало на груди. И вдруг… в самом конце, в проеме двери, на мгновение задержался силуэт. Стройный, знакомый до боли изгиб плеч, легкий поворот головы… «Ликси…» — едва слышный хрип вырвался из пересохшего горла Чана. Его лицо исказилось в гримасе беззвучного крика, мука и надежда сплелись воедино. Слезы, горячие и соленые, наконец прорвались, потекли по щекам, оставляя влажные дорожки на стянутой боли коже. Дверь мягко закрылась, оставив его наедине со звонкой, невыносимой тишиной палаты и призраком в собственном сердце.